--

Грузинская Болотная

Что происходит с оппозицией на родине «революции роз»

Леван Гогичаишвили – правозащитник, активист молодежной группировки, выступавшей против режима Саакашвили. В настоящее время – руководитель «Центра гражданской включенности». В 2009 году был осужден на семь лет тюремного заключения по обвинению в нанесении тяжелых увечий человеку.

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

12 августа 2013
размер текста: aaa

4 августа

– Начни, пожалуйста, сначала, – просит Леван, и мне с арестов Лебедева и Развозжаева приходится возвращаться к началу – к концу 2011 года, когда в Москве начались массовые протесты.

– По словам Развозжаева, они три дня не давали ему ни есть, ни пить, ни в туалет сходить.

– А он в штаны не помочился? Почему он прямо там не взял и не пописал в штаны? А лучше прямо в их кабинете, где они сидят.
 

Тбилиси. Вечер. Фонари, фары, витрины. На тротуарах – людно. Леван ведет внедорожник BMW и говорит на русском с акцентом, к которому слух привыкает постепенно. Буквы «в» в его русском нет, она всегда – «у». Но предложения строит правильно – почти все.

– Я начал осознавать реальность с шестнадцати лет. Тогда у нас президентом еще был Шеварднадзе. Я постоянно слышал, что в Грузии нет работы, есть коррупция, полиция, суд, прокуратура и абсолютно все госучреждения коррумпированы. Скажу честно, мне нравились тогдашние оппозиционеры, те, кто называли себя правозащитниками и потом при Саакашвили заняли высокие посты. У меня было чувство протеста.

– Ты был из бедной семьи, и тебе чего-то не хватало?

– Моя семья не была бедной, но и богатой не была. Мой отец – доктор технических наук. Он свою докторскую защитил в Бауманке. Я не совсем понимал про коррупцию, но видел, что в стране что-то не так. Те люди, которые мне нравились, – молодые и прогрессивные Саакашвили и Жвания – перешли в оппозицию. Мы все думали: если они выиграют, то страна начнет развиваться. В 2003 мне было двадцать, и я был за революцию роз. Принимал участие в студенческих акциях. Когда оппозиция стала активной, она была заинтересована в нас. Потом произошла революция роз, мне был двадцать один год. И что-то сразу не понравилось. Уже через несколько дней в Грузии начались мелкие репрессии. Новая власть начала арестовывать людей.

– Эти люди были невиновны?

– Нет, они, конечно, были коррумпированы и имели много дел на своей совести, но мне не нравилась форма арестов. Она была несправедливой. Вся Грузия отдала Саакашвили вотум доверия. У него был огромный шанс стать Лехом Валенсой Грузии. Но через два года он уже абсолютно утратил это доверие. Потом в очень странной ситуации умер премьер-министр Грузии. И мне уже не нравилась эта власть. Она начала сменять в университетах ректоров и назначать своих протеже. Мы с друзьями протестовали, и с нами за наш протест начали нехорошо обращаться.

– Ты хочешь сказать, что власть уже не готова была слышать людей, которые помогли ей стать властью?

– Они готовы были слышать только тех, кто видел в них богов. Когда они приходили, у них такая была риторика: «Если даже десять человек будут протестовать против чего-то, мы выслушаем их». Но они быстро сменили риторику.

– Почему?

– Потому что, наверное, власть развращает человека. Это не только проблема грузинских политиков, это глобальная проблема, все себя так ведут.

– А команда Иванишвили, ты думаешь, выдержит испытание властью?

– Я думаю, общество более зрелое сейчас. Когда распался Советский Союз, люди не знали, как жить, потом поняли, научились хорошо понимать, что происходит, кто говорит правду, а кто – неправду, – букву «в» в словах «правда» и «неправда» съедает его акцент, напирающий на глухие согласные, и эти два слова получаются и мягкими, и твердыми одновременно. – Люди так ненавидели Шеварднадзе, что дали огромный вотум доверия Саакашвили. А он стал делать то, что подсказывало ему его подсознание.

– В каком смысле?

– В смысле, что когда они пришли во власть, люди начали узнавать, откуда они появились, каким было их детство.

– Изучать личную биографию?

– Да. Они стали наказывать людей, которые в детстве не играли с ними в футбол, которые нравились в школе девочкам, а они нет. Они устроили вендетту своим личным врагам из прошлого.

– Откуда ты это можешь знать?

– Сначала все было втайне, но постепенно Грузия начала узнавать и вспоминать, кто эти люди. Мы знаем из истории, что Сталин расстреливал и посылал в Сибирь людей, которые ему не нравились. Это человеческий феномен. Сначала власть смотрела на нас, протестующих, как на маленькую проблему. Мы были студентами. Некоторых из нас они купили, дав деньги.

– Это твои друзья купились?

– Они никогда не звались моими друзьями, мы просто участвовали в одном деле. В университете новое правительство решило назначить своего протеже, мы были против – у нас был свой кандидат. Но выяснилось, что некоторые люди из совета, избирающего ректора, тоже куплены, одним дали деньги, другим – должности, им или их родственнику. Я стал активным против новой власти в 2004 году.
 

Несправедливость может быть, когда учитель плохо обращается с учениками, а полицейский на дороге – с проезжающими. Когда государство несправедливо использует силу против тебя. Когда тебя выгоняют из собственного дома, с работы, отбирают у тебя собственность, просто потому что твои политические взгляды не совпадают со взглядами главных политиков
 

– А у тебя не было чувства, что ты – никто?

– Когда тебя считают никем и не обращают на тебя внимания, в тебе возникает протест, который может дойти до такой степени, что на тебя начнут обращать внимание. То, что меня не замечали, давало мне энергию и энтузиазм добиваться того, чтобы на меня работал не какой-то рядовой сотрудник безопасности, а меня как проблему воспринимали люди, которые в более высокой должности.

– Это что, амбиция? – спрашиваю я, когда Леван останавливает машину и открывает дверь со своей стороны.

– Да, амбиция.

– Личная амбиция?

– Да, личная амбиция, – говорит он и высовывает ногу из машины. А я продолжаю сидеть на месте. В салоне пикает. – Это моя эмоциональная система. Мое эго. Мой характер. Я не люблю ходить по легким путям. А потом… я уже зашел в экстаз. Выходи…

– Объясни про экстаз – выйду. Как понять, что движет человеком – личная амбиция или желание принести благо своей стране?

– В Грузии сейчас часто произносят слово «несправедливость». Это очень большое понятие. Несправедливость может быть, когда учитель плохо обращается с учениками, а полицейский на дороге – с проезжающими. Когда государство несправедливо использует силу против тебя. Когда тебя выгоняют из собственного дома, с работы, отбирают у тебя собственность, просто потому что твои политические взгляды не совпадают со взглядами главных политиков.

– Несправедливость приносила тебе чувство боли?

– Да, приносила, – раздраженно отвечает он.

– Боль была или не была сильнее амбиции и экстаза?

– Это соединилось, – он выходит из машины и захлопывает дверь. Салон перестает пикать.

 

Монументальное здание парламента в желтой подсветке. По линии фасада – трехъярусный фонтан. Высокие тонкие струи верхнего яруса пульсируют пенными головками и стекают во второй ярус. Там струй раза в три меньше, и они уходят в нижний ярус, где сливаются в сплошной поток. Хорошая была бы метафора людского отсева в революционной борьбе, будь нижний ярус верхним, а средний – последним.

Леван курит у мраморного парапета. За парапетом начинаются металлические ограждения, закрывающие вход в парламент, мимо них ходит мерцающая желтым фигура полицейского. Справа – тротуар с пешеходами. Дорога. Через дорогу – церковь. За церковью высокий подъемный кран, подсвеченный синим. Обычный тбилисский вечер, когда душнее, чем в полдень. Мрамор отдает собранный и сконцентрированный за день жар. А фонтан, шурша водой и пенясь, несет тонкую прохладу. Нет, в этот день и в этот час территория у парламента ничем не выдает бурливших здесь когда-то сильных эмоций, соединенных с экстазом. Леван держит сигарету картинно. Он похож на молодого Челентано. И он об этом знает.

– Что ты чувствуешь, стоя на этом месте? – спрашиваю я.

– Это место сакральное для всей Грузии. Здесь всегда проходили акции. Здесь похоронены те люди, которые защищали Грузию от красных. Здесь раньше стояла церковь, но коммунисты построили на ее месте это здание. Здесь стояли те, кто протестовал против Шеварднадзе, а потом против Саакашвили. И в будущем здесь будет много акций.

– Да? А разве вы не все сделали для того, чтобы их не было? На выборах победил Иванишвили, и будущим президентом скоро станет тот, кого он назначит, а Саакашвили, наверное, скоро сядет в тюрьму, страна заживет хорошо. Так и зачем ей новые акции?

– Демократия – это неоднократное понятие. Ее надо удерживать. Ее и те ценности, за которые ты борешься. Если власть начнет на другие рельсы переходить, то мы снова будем протестовать.

– То есть ты допускаешь такую возможность: пройдет время, и вы снова будете бороться против тех, за кого боретесь сейчас?

– Это – процесс. Если я увижу, что что-то идет не так, я буду протестовать. У меня и сейчас есть протест. Власть не должна понять, что все хорошо, что она все делает отлично. Сегодняшней власти будет очень трудно из-за того, что в Грузии произошло.

– А что произошло?

– Люди начали ценить свой голос. Раньше они думали, что их голос не имеет значения. Сегодня уже другая реальность – каждый голос имеет силу.

– То есть вы перестали привязывать демократию к конкретным людям? Хм-м… кажется, это не вполне в традициях Кавказа.

– Да, мы поняли, что главное – это не персона, а институт. Мы это понимали постепенно. Потому что, когда мы отдавали свое доверие какой-то персоне, мы видели, что она использует это доверие для себя, зарабатывает деньги и так далее. Один конкретный человек не должен иметь такую власть, которая может быть использована против народа. В последнее время в Грузии были серьезные протесты, но последний удар нанес Иванишвили.

– Он тебе нравится до конца, или ты переносишь на него свои представления о демократии?
 

Есть люди, которые плачут по Сталину, – им нужна сильная рука. Но они не понимают, что за этой силой стояла кровь
 

– Лично я в данный момент верю ему. Первое, что он сделал, – не устроил репрессий против «Единого национального движения» (партия, правящая при Саакашвили – «РР»). Он все делает по закону, он не давит тех, кого может раздавить. Дела не фабрикуются. Он не давит на суд. В Грузии почти девяносто процентов населения ненавидит судей. Но мы не выгоняем их из зданий суда. Нет политического давления. Когда суды и полиция начнут понимать, что они – свободны, у них уже эту свободу будет сложно отнять.

– Может быть, для них и раньше была свобода – в несвободе?

– Может быть. Не бывает стопроцентной свободы. Есть люди, которые плачут по Сталину, – им нужна сильная рука. Но они не понимают, что за этой силой стояла кровь.

– И ты готов за свободу снова сесть в тюрьму?

– Если увижу несправедливость, то буду с ней бороться, даже если снова сяду.

– На этом месте полицейские били вас? – спрашиваю я, когда мы возвращаемся к машине.

– Да, били, когда протестующих было мало.

– Тебя лично били?

– Мои друзья не давали полиции бить меня. Давай вернемся, – он разворачивается и идет назад к парламенту, не оглядываясь и не проверяя, иду ли я за ним.
 

«Эмиссары Кремля»

Мы проходим парламент. Через дорогу – здание кинотеатра. Оно в тени.

– Здесь 28 мая 2009 года проходил митинг. Нам сказали, что люди там собираются, и мы пошли туда. Оказалось, что эти люди – двести-триста человек – спецназовцы в гражданском. Но за куртками и джинсами у них была серьезная экипировка.

– Провокация?

– Да, провокация. Я там даже руку вывихнул… – дотрагивается до плеча. – Они держали в руках булавы. Очень сильно били. Даже стрельба была. До этого они написали заявления об увольнении по собственному желанию. Они пришли неофициально. Вся улица была перекрыта. Я такую драку видел только в кино про нью-йоркские банды. Нескольких полицейских даже отправили в больницу. Очень много крови было. На моем друге был бронежилет. Скажу честно, мы приходили в бронежилетах, но без оружия. В меня стреляли, и мой друг закрыл меня собой. Это было такое время, когда власть уже поняла, что без стрельбы, без крови и без тюрьмы она себя не сможет сохранить. Это был пик, в те три месяца Саакашвили даже в Тбилиси не находился – он собирал свое правительство за пределами города.

– И что ты почувствовал, когда твой друг тебя собой закрыл?

– Я понял, что… что мы победим. Серьезные протесты в Грузии начались после смерти Сандро Гиргвлиани. Ты слышала про это дело? Когда полиция увезла его и убила. Мы с друзьями вступили в «Институт равноправия». Это было братство. Из него вышли очень серьезные протесты. Нас начали арестовывать в 2006 году. По административным правонарушениям.

– Я спрашивала, что ты почувствовал, а не подумал.
 

Их били. Арестовали моего друга, который закрыл меня собой, – Шако Гогинашвили. Его били два дня и две ночи. Накрыли простыней, на голову надели мешок, на руки – наручники, привязали к скамейке и били очень серьезно. Его бил начальник отдела полиции, куда его забрали.
 

– Я почувствовал огромную любовь, – отвечает он, открывая дверь внедорожника. – И единство с теми, кто вместе со мной боролся. И счастье, что у меня есть такие друзья. Потом арестовали пятерых моих друзей. Они хотели напугать других. Но арестованные никого не сдали. Их били. Арестовали моего друга, который закрыл меня собой, – Шако Гогинашвили. Его били два дня и две ночи. Накрыли простыней, на голову надели мешок, на руки – наручники, привязали к скамейке и били очень серьезно. Его бил начальник отдела полиции, куда его забрали. Держа в руках дубинку, он говорил: «Это тебе твой друг Леван передал». Чтобы на нервы подействовать. Но мы знали, что никто никого не сдавал. Нам говорили: «Скажите, что вы – оппозиционные лидеры – получали деньги из России». Называли нас «эмиссарами Кремля».

– Тебя это оскорбляло?

– Нет, я над ними насмехался, говорил, что они больные. Какой Кремль, вообще? В жизни в России не бывал.

– Я прочла, что тебе официально было предъявлено обвинение в нанесении тяжелых увечий человеку, и ты за это сел.

– Это была фабрикация.
 

Арест

Гостиница Radisson Blu Iveria. У входа – группа мужчин в кипах. Выгружают багаж.

Заходим в холл. Леван здоровается с несколькими мужчинами за руки. Они целуются в щеку. Двух он мне представляет: один – диктор местного телевидения, другой – бывший политзаключенный, журналист. Поднимаемся в ресторан. Темно. Музыка. Столики. Люди. Девушки и женщины в красивых платьях, все – в обуви на каблуках, с ярким макияжем. Кроме низких диванчиков, у столиков стоят пластмассовые кубы. Некоторые гости закутаны в пледы – это веранда. Надо всем – ощущение денежного благополучия и устаревшего московского гламура. На лице Левана становится заметным презрительное высокомерие. Кажется, физически он хочет присутствовать здесь, чтобы наверстать жизнь, оставленную в тюрьме, но, попав сюда целенаправленно, чувствует свою инородность в этом месте. Он только восемь месяцев на свободе. До этого четыре года сидел в Глданской тюрьме, которую грузины назвали «вторым Освенцимом» и откуда вышла видеозапись об избиениях заключенных, их изнасиловании в жестокой форме. Запись возбудила возмущение в обществе, снесшее режим Саакашвили и его окружения.

Пройдя веранду, мы садимся за столик в зимнем помещении – здесь музыка тише, а людей нет.

– Фабрикация? – уточняю я. – Ты не дрался?

– Меня там не было. Я сначала только был. Это был день рождения одной моей подруги. Она меня позвала. У меня была вывихнута рука. Я ушел, и после этого произошла драка, одного человека ранили.

– И это не ты его ранил?

– Да, конечно не я! Но меня хотели втянуть в это дело. Я бы не стал драться. Я знал, что за нами охотятся, и не хотел попадать в сложную ситуацию. Потом пришли к одному свидетелю драки – дай показания, что тебя ранил Гогичаишвили. Он не дал. Арестовали его сестру. Ей подкинули марихуану, и снова к нему пришли: «У твоей сестры нашли четыреста грамм марихуаны. Она получит от двенадцати до двадцати пяти лет».

– А за марихуану дают такие большие сроки?

– Да, огромное количество лет. Ему сказали: «Если не хочешь, чтобы она села в тюрьму, дай против него показания».

– А ты бы как на его месте поступил?

– Конечно бы… Наверное, не дал бы показания.
 

Я попадал, когда мне говорили: «Дай показания против своих друзей». Я этого не делал. Так что, наверное, я бы этого не сделал. Если я бы знал, что у моей сестры не было наркотиков, я бы начал бороться за то, чтобы ее освободить. А невинного человека я бы никогда в тюрьму не послал
 

– И вся жизнь сестры прошла бы тюрьме?

– А там должен сидеть другой человек, не имеющий к этому никакого отношения? Это, знаешь, моральный вопрос, вопрос принципов.

– Принципы тебе дороже, чем родная кровь?

– Это уже выбор. Я в такие ситуации никогда не попадал… Я попадал, когда мне говорили: «Дай показания против своих друзей». Я этого не делал. Так что, наверное, я бы этого не сделал. Если я бы знал, что у моей сестры не было наркотиков, я бы начал бороться за то, чтобы ее освободить. А невинного человека я бы никогда в тюрьму не послал.

– Ты очень боялся тюрьмы?

– Было жуткое ощущение, что я там надолго сяду.

– А как тебя арестовывали?

– Я был дома. Дома была вся моя семья. Я уже знал, что меня арестуют, потому что за два дня до этого мне позвонили – когда сестру того человека поймали с наркотиками.

– Ты готовился?

– Да, я был одет и обут.

– Почему ты не уехал из страны?

– Ко мне пришел один мой знакомый и сказал: «Тебя будут брать. Но они дают тебе шанс оставить страну». Во-первых, я не оставил потому, что, может быть, я не смог бы уйти, они убили бы меня где-нибудь и сказали: «Он был криминалом, а мы провели на него спецоперацию». А, во-вторых, где мне было прятаться все эти годы? Это было бы очень трудно. Я решил остаться и посидеть в тюрьме.

– Во что ты был одет?

– Я надел кеды, и на мне были джинсы, в которых я сейчас.

– А они за четыре года не состарились?

– Я их эти четыре года не употреблял, – говорит он, путая русские слова. – Я выглянул с балкона, у дома уже стояли полицейские. До этого я ничего родителям не говорил, знал, что будут нервничать. Все свои документы я спрятал, а деньги отдал друзьям и отцу. Было четыре часа дня или полчетвертого.

– Тебе было страшно?

– По моему лицу этого было не видно.

– Ты к зеркалу подходил после балкона? – спрашиваю я, и он бросает на меня взгляд с оттенком презрения – так смотрят на подглядывающих и подслушивающих.

– Да, я подходил, – высокомерно отвечает он.

– Что ты видел в своих глазах?

– Да, внутри меня был страх, но я делал все, чтобы его было не видно. Когда они зашли в дом, человек сорок, я стал гораздо спокойней. Я не хотел, чтобы они увидели во мне человека, который боится. Этим я бы дал им карт-бланш – они смогли бы делать со мной, что хотят.

– Они и так могли делать с тобой, что хотят. Разве нет?

– Когда человек боится, противник чувствует, что ты сломан, и этим ты даешь ему в руки огромное оружие против тебя. В руках у них были пистолеты. Я им сказал, что не устрою сопротивления, потому что они зашли в мой дом. Там была моя мама, мой отец, жена брата, в комнате спали племянники. Я сказал, чтобы они убирали свое оружие в кобуру. «Давай, поехали», – сказал я. Был огромный кортеж – машин двадцать или тридцать. Меня отвезли в участок, и там начались допросы. Но они были не по делу, а вокруг политики: «Кто вас финансирует? Откуда вы получаете деньги? Вы – эмиссары Кремля?»

– А нашим оппозиционерам предъявляют обвинения, что они – агенты Грузии, – вставляю я.
 

«Я тебе сейчас все кости переломаю», – я вытянул руки в наручниках и сказал: «Давайте, бейте меня, если вы такие сильные». Но в это время зашли мои адвокаты и посланник омбудсмена
 

– Они говорили: «Вы хотите сломать государство! Чтобы Грузия стала губернией России!» Всякие дешевые разговоры со мной вели. Я им сказал: «Такие разговоры на меня не действуют. Давайте, предъявляйте обвинение. Я хочу спать. Поэтому хочу поскорее попасть в КПЗ». Но они захотели меня избить. Меня завели в кабинет одного полицейского, и он начал ругаться. Я тоже начал. Было страшно, но уже не было выхода. Если бы я начал опускать голову, то он бы разозлился сильней. Когда он сказал мне плохое слово, я вернул его ему. А когда он встал: «Я тебе сейчас все кости переломаю», – я вытянул руки в наручниках и сказал: «Давайте, бейте меня, если вы такие сильные». Но в это время зашли мои адвокаты и посланник омбудсмена. У них уже не было шансов меня избить, для этого я был слишком известным. Был бы серьезный скандал. Меня отвели в КПЗ, а утром пришел прокурор. Он сильно нервничал – зажег сигарету, и его рука очень дрожала. Я ему сказал: «Ты успокойся и предъяви мне обвинения, потому что я не собираюсь с тобой долго говорить. Все показания дам на суде». Меня перевели в Глдани. Было очень жутко, когда я туда зашел. Надо мной издевались, пока вели. Меня принимал известный Бедукадзе, который потом эти видеокадры вынес из тюрьмы. В карцер меня не посадили – я был для них ценным узником. Я не хотел в камеру к криминалам.

– Боялся себя самого? – спрашиваю я, и он снова дарит мне тяжелый взгляд.

– Я просто знаю свой характер. Я знал, что зайду в конфликт, если блатные начнут со мной не так разговаривать.

– У тебя тяжелый характер?

– Да, у меня тяжелый характер, – говорит он, и один его глаз уходит в сторону.

– Что с глазом?

– В медицине это называется «ленивый глаз».

– После избиения?

– Да.

– Ты не жалеешь о том, что не умеешь просить?

– Я не жалею, потому что если попрошу, я потом буду нервничать.

– Значит, ты сам несешь самому себе больше опасности, чем несут ее тебе другие?

– Да, это так, – высокомерно соглашается он. – Я потом буду ненавидеть себя, а лучше ненавидеть других.

– Меня отвели в одиночку. Самое жуткое ощущение было, когда я там впервые заснул, а потом проснулся от лязга железных дверей – они их громко открывали, и закрывали, и делали это специально. Я проснулся и понял, что мне крышка. Я начал думать о своей маме. Это было ощущение безысходности, ощущение, что у меня нет сил, что я очень слаб. Это было чувство слабости.

– И почему ты не пошел на сотрудничество? Ты был слаб, тебе бы было простительно.

– Я не мог.

– У тебя отнялся язык или парализовало руки?

– Если бы я это сделал… Хорошо, меня бы отпустили потом, просто я чувствовал бы все время себя очень низким человеком. Не для окружающих, а для самого себя – очень маленьким, очень слабым и очень неприятным. Это, может быть, довело бы меня до самоубийства. Потому что я не смог бы терпеть самого себя.

– Люди вполне терпят себя, достаточно придумать себе серьезное оправдание.

– Я не люблю жить во лжи.

– Можно просто перепутать ложь с правдой.

– Можно, можно. Но реальная ситуация такая – я не пошел на это. Потом ко мне пришел мой адвокат и сказал, что мои друзья начали акции. Мне было приятно. Он принес мне письма моих друзей, они писали: «Держись, мы за тебя». Это дало мне силы продержаться. Они были на свободе, но не боялись, что их арестуют за акции в поддержку меня. Это мне было приятно.

– Я попросил книги, я должен был читать. Я сидел в камере номер 23, а в 24-й сидел герой Грузии – Коба Кобаладзе (генерал-майор, обвиненный в попытке государственного переворота – «РР»). Мы разговаривали через окно. Он говорил: «Все будет хорошо. Не нервничай». Его осудили на пятнадцать лет. Меня – на семь.
 

Глдани

– И ты собирался весь этот срок высидеть?

– А что мне было делать?

– Может, ты надеялся на друзей, на революцию?

– Я всегда знал, что пробуду в тюрьме максимум четыре года.

– Логически ты приходил к такому выводу, сопоставляя все политические и социальные факты? Или это просто был внутренний голос?

– И то, и другое.

– Тебя изменила тюрьма?

– Да. Я стал контролировать себя. Я всегда был очень вспыльчивым и эмоциональным. Я научился не проявлять эмоции, оставлять их внутри, больше думать, чем действовать. А раньше я больше делал, чем думал.

– А был момент, когда ты чувствовал: еще немного – и тебя сломают?
 

Глдани была именно Освенцимом. Там было такое унижение, такое избиение, люди умирали от побоев. Там вообще жизнь не стоила ничего. Это была ужасная тюрьма. Я не мог никого защитить, и это была серьезная проблема
 

– Каждый день я просыпался и думал, как бы выжить. Даже аура тюремная несла угрозу. Одно не то слово, сказанное офицеру, закончилось бы избиением. Я этого не хотел. Мне не нравится, когда со мной ругаются. Я отвечу, а меня забьют до смерти или отравят. Это был Освенцим.

– Разве можно приводить такие сравнения? Освенцим – концлагерь всех времен и народов.

– Глдани была именно Освенцимом. Там было такое унижение, такое избиение, люди умирали от побоев. Там вообще жизнь не стоила ничего. Это была ужасная тюрьма. Я не мог никого защитить, и это была серьезная проблема.

– И ты плакал?

– Да, я плакал от нервного срыва, когда слышал эти крики и ничего не мог поделать. Да, я, конечно, хотел бы их защитить, но не мог, и это взбешивало.

– А ты не боялся, что они увидят, как ты плачешь, и поймут, что ты слабый?

– Потом я узнал, что в моей камере велась видеосъемка. Но я плакал лицом в подушку, отвернувшись к стене, этого никто не мог увидеть.

– И это все время была одна и та же подушка?

– Да.

– И в ней было много твоих слез?

– Да.

– И слез других заключенных, спавших на ней до тебя?

– Да. Но это были нервные слезы. Слезы жалости, и слабости, и злости.

– Какие слова произносили те люди, крики которых заставляли тебя плакать?

– Оставьте меня. Не убивайте меня.

– Они были сломаны?

– Если бы у меня была возможность, я бы убил всех их мучителей. Я был солидарен с теми, кого пытали.

– Даже если это был не политзаключенный, а простой вор или убийца?

– Там были люди, которых посадили ни за что, просто чтобы отобрать у них собственность или бизнес. Если бы били меня, все пошло бы в прессу, а у тех людей не было никого, чтобы их защитить.

– Ты чувствовал себя героем?

– Иногда мне нравилось. Да, иногда ко мне приходило это чувство – меня арестовала власть, которой я мешал. А не знаю, как это чувство называется, амбиция или собственная значимость, но оно у меня было. Потом было очень трудно, когда меня перевели в зону. Я зашел в камеру, где было сорок человек. А в одиночке мне было не так трудно – меня не били, на меня не ругались, я был с самим собой. Мне иногда даже нравилось засыпать в одиночке, я уже начал видеть другие сны.

– Что ты на свободе?

– Да. Вначале даже во сне я был в тюрьме. А потом пришли обычные сны, где я уже не был узником. Я почувствовал, что успокоился. Я пятнадцать месяцев прожил один. Общался только с теми, кто приносил еду.

– Какие книги ты читал?

– Я тебе не хочу на этот вопрос отвечать.

– Как интересно…

– Мне очень нравился Булгаков. Я все читал. Я очень люблю историю. Я читал про кельтов, про немецкие племена, про индейцев, про славян. Я читал вашу историю.

– Когда-то у нас с тобой была одна история…

– Я читал царскую и феодальную, но не советскую.
 

Добро – когда человек не ломается и не сдается, когда люди помогают друг другу. Таких людей там было много. А если бы их не было, то Саакашвили был бы всегда. Они ломали людей, но оставались те, у кого был характер, те, кто двигают этот мир и которыми мир движим. Они все герои
 

– Что скажешь о тех, кто бил заключенных?

– Те, которые приходили сюда, зная, что здесь творится, были маньяками. Если ты знаешь и идешь, с тобой точно что-то не так.

– Ты говорил, в Глдани были потоки добра.

– Но тюрьма – это зло. Добро – когда человек не ломается и не сдается, когда люди помогают друг другу. Таких людей там было много. А если бы их не было, то Саакашвили был бы всегда. Они ломали людей, но оставались те, у кого был характер, те, кто двигают этот мир и которыми мир движим. Они все герои.

– Ты оттуда не так давно вышел. Ты всего восемь месяцев на свободе. Вряд ли ты полностью не там.

– Когда переходишь вахту, все забывается. Если мне не веришь, можешь спросить у других узников. Я был самым счастливым человеком на свете, и, наверное, это чувство больше никогда ко мне не вернется. Такого чувства вообще нет на земле, когда ты выходишь на свободу. Оно сильнее, чем то, которое испытываешь, когда становишься отцом или матерью.
 

– Общество знало, что происходит в Глдани, но одно дело сто раз услышать, а другое – один раз увидеть. Когда появилось это видео (ролик, снятый на мобильную камеру, в котором с омерзительной детальностью показаны унизительные пытки над заключенными в глданской тюрьме), мы уже знали, что режим Саакашвили упадет.

– Он упал бы, даже если б люди не вышли на массовые протесты?

– Массовые протесты ослабляют власть и приводят к взрослению общества. А борцам-одиночкам очень сложно. Нас было максимум десять человек, над нами смеялись, нас унижали: «Что вы делаете? У вас все равно ничего не выйдет». И это озлобляло, делало сильнее. Саакашвили давал нам хорошую почву – он каждый день творил нехорошие дела. И люди с каждым днем все лучше понимали – что-то не так. Что-то случилось с твоим соседом, ты не прореагировал, власть увидела твою слабость и так же с тобой начала обращаться. Зло зашло в каждый дом. Проголосовать против Саакашвили – это был необычный выбор, на кону стояли такие серьезные ценности, как честь.

– Честь? Я только что вернулась из ваших сел. Там люди бедны. А бедность убивает чувство собственного достоинства.

– Есть чувства, которые гораздо сильнее, чем бедность. Это чувство чести, гордости и собственного достоинства. И они все объединились – даже с бедностью. Произошел синтез, и появилась энергия, которая лавиной снесла Саакашвили.

– В этой смеси случайные ингредиенты?

– В жизни случайностей нет.

– Кто тебя встречал из тюрьмы?

– Друзья и журналисты.

– Выходя, ты обвел стены камеры взглядом?

– Я попрощался со своей койкой.

– А с подушкой?

– А подушку я взял с собой.

– Чтобы не оставлять в Глдани свои слезы?

– Нет, просто, как сувенир.

– Нет, она тебе была дорога.

– Нет, просто на ней хорошо спится.

– И ты до сих пор на ней спишь?

– Да, я на ней сплю. С вещами я очень консервативен. Я не люблю бросать вещи. У меня есть подушка, которую мне мама подкладывала под голову, когда я родился. Так что я сплю на двух подушках: одна – моя с рождения, другая – с тюрьмы.

– Ты хотел стать террористом?

– Я думал, если ничего не изменится, и я когда-нибудь выйду оттуда, то я начну этих людей уничтожать. Сейчас я бы уже не стал.

– Ты делал заявления на волю?

– Я давал интервью, но им это очень не нравилось. У меня были методы, чтобы передать информацию секретно. Был один человек, который там работал. Я впервые об этом рассказываю кому-то… Он мне иногда помогал.

– Идейный или за деньги?

– Там были люди несогласные, но им было страшно. Иногда они помогали.

– Каким было твое главное послание на волю?

– Главный пафос был в том, чтобы не смиряться и бороться против власти.

– Ты сказал «пафос»? А он не фальшив?

– Это зависит от того, кто его произносит.
 

Мы выходим на веранду. Леван подсаживается за столик к своим друзьям – на куб, накрытый подушкой. На диване напротив – молодой человек, все время молчащая девушка с красивым крупным лицом, мужчина с седыми висками и накинутым на плечи розовым свитером, русский мужчина, с виду бизнесмен, с бледным рыбьим лицом, и его девушка с красным от помады ртом. Я рассказываю мужчине в розовом свитере о высокогорном грузинском районе, в котором была вчера.

– Я никогда там не был, – отвечает он.

– Поезжайте, – говорю я. – Мне кажется, нетронутая цивилизацией родная земля придает сил.

– Я получаю силу в Каннах, – смеется он.

– А ты думаешь, что такие заведения соотносятся с образом политического борца? – обращаюсь к Левану.

– А почему нет? – спрашивает он.

– Ты отрываешься от народа.

– А это для тебя не народ? – он показывает на сидящих.

– Вот это – народ, – я показываю на официантку, подошедшую с подносом. – А это, – на сидящих, – для меня – не народ.

– Почему мы – не народ? – спрашивает молодой человек.

– Я могу быть и там, и там, и там. Я – свободный человек, – отвечает Леван.
 

4 августа

Глдани. Блекло-оранжевые прямоугольники в три этажа, с зарешеченными окнами. Желтые сторожевые будки за бетонным забором.

– Вон третье окно на втором этаже, там была моя камера, – говорит Леван и идет в сторону по глинистой дороге, по обеим сторонам которой растет колючий сорняк. В двухстах метрах от зданий тюрьмы – небольшое цементное производство. Это высокие ядовито-белые колбы на фоне длинной покатой горы. Растущая на ней трава запорошена цементом, а из тусклой зелени выглядывают желто-коричневые проплешины. Над тюрьмой небо – голубое, как в мультике. А над горой – темное, словно надышавшееся цементной пыли. Леван идет против ветра, и тот раздувает его рубашку и джинсы, в которых он был, когда его арестовали. Он не оборачивается, чтобы убедиться – собеседник не отстал от него, не споткнулся, сумел перепрыгнуть сухой ров.

– Я смотрел из окна и думал: «Почему я не родился пастухом?» – говорит Леван, оборачиваясь.

– А что ты чувствуешь сейчас, оказавшись возле тюрьмы?

– Ничего абсолютно.
 

Меня уже ничто не поменяет. Я останусь таким, какой есть. Я не буду с людьми обращаться, как обращались со мной. Я знаю, что делать, чтобы люди себя чувствовали счастливыми и равными
 

Тбилисский городской суд. Бежевый фасад. Бледно-желтые античные колонны, отдыхающие на постаменте грубые львы. Напротив входа в ряд выстроены штативы для камер. На лавках под солнцем ждут журналисты с микрофонами. Леван здоровается и целуется с некоторыми из них.

– Идет суд над чиновниками министерства сельского хозяйства, – объясняет он.

– Воровали?

– Я не думаю, что воровали. Я думаю, те, кого сейчас судят, правы, и не получится их осудить.

– Сколько здесь состоялось судебных заседаний, когда судили тебя?

– Сорок. Судья был пьян.

– Все сорок заседаний?

– Двадцать последних точно.

– Тебе дали последнее слово?

– Да, и я сказал, что люблю жизнь и свободу.

– Таким же аргументом мог воспользоваться любой маньяк. Чего ты хочешь для Саакашвили и его окружения?

– Справедливого суда.

– Чтобы их посадили и засовывали им в попу швабру?

– Этого не я хочу, этого хочет общество. Но ему не будут засовывать швабру, на это уже никто не пойдет.

– Если новое правительство за все твои заслуги облечет тебя властью, ты тоже изменишься?

– Меня уже ничто не поменяет. Я останусь таким, какой есть. Я не буду с людьми обращаться, как обращались со мной. Я знаю, что делать, чтобы люди себя чувствовали счастливыми и равными.
 

5 августа

Кафе. Оно называется HB. Большинство посетителей заказывает пиво – в высоких бокалах.

– Хво-рос-ту-воз… Хво-рос-ту-воз – это что? Это такие тонкие веточки?

– Да, только их много. Целая телега. Это куда лошадь впрягают.

– Я знаю. Хво-рос-ту-воз… И шествуя важно, в спокойствии чинном… Шес-т-ву-я… Рванул под уздцы. Уз-д-цы… Я очень люблю Некрасова. Давай, найди мне еще «Бородино».

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром…

– Да-да-да. Москва, спаленная пожаром.

Я нахожу в айпаде «Бородино». Леван с наслаждением членораздельно декламирует.

– Ты русский в школе учил?

– Конечно, в школе. Мои родители оба получили советское образование. До девятого апреля в моем доме всегда на русском разговаривали. Но у меня после этого никогда не было серьезной практики. Я знаю много русских слов. Я с детства всех писателей читал на русском.

– А откуда в грузинской тюрьме русские книги?

– Мне мама посылала.

– А если Саакашвили убежит из страны?

– Мы его найдем и будем судить. У него шансов нет.

– А его обязательно в тюрьму сажать?

– Необязательно. Можно посадить в психушку. Он саботажник обычный, только создает проблемы. Мы его терпим только до октября (в октябре в Грузии состоятся выборы президента – «РР»). А потом его – на свалку. И его «партию метел» - на свалку.

– Метел, которые они засовывали в попу заключенным?

– Да, мы их теперь так называем. Сейчас главная опасность в том, что он, будучи главнокомандующим, может устроить переворот. У него не осталось силы, но он может отдать приказ, а войска обязаны ему подчиниться.

– Боже, вы его совсем запугали. Как ему, наверное, сейчас страшно.

– Ему всегда было страшно. Саакашвили – дурак, и Путину было выгодно иметь дурака в президентах Грузии.

– По-моему, такой антипропаганды Саакашвили, как в России, нигде не было.

– Это постановка. После выборов Саакашвили будет сидеть в тюрьме.
 

6 августа

Утро. Светлая церковь – два домика с треугольными крышами лепятся друг к другу. Напротив – арочная стена. В каждой арке по скамейке. На одной сидим мы. Слева – небольшой сад с пальмовыми и гранатовыми деревьями, закрывающий хозяйский корпус. Слева – темно-серое здание, снизу доверху увитое тонкими лозами дикого винограда. Виноград заползает даже в глубокую трещину на стене, проходящую посередине. И, кажется, эта стена со старым резным балкончиком – хорошая метафора сегодняшней Грузии: режим Саакашвили дал трещину, трещину заполнили молодые и дикие, сделав ее незаживляемой, а потом сверху его прихлопнула и окончательно раскачала чужая сильная рука. Но последний акт состоится потом, после выборов в октябре.

Леван молчит. Иссяк трехдневный поток русских слов. Он говорил так, как может говорить человек, на четыре года ушедший из этого мира в мир книжный, построенный из русских слов. Четыре года русские слова копились, и хранились в его голове, и лежали на подушке, с которой он потом не смог расстаться, и в эти три дня он вынимал их и произносил с жадностью и удовольствием, часто перебивая меня или не давая досказать.

– А есть еще что-то, чего я не спросила, но ты хотел бы сказать? – спрашиваю его.

– Да. Семья – это самое главное.
 

См. также:

Викиликс: война в Осетии. США и Грузия: тайная дипломатия

Открытое письмо президенту Дагестана. Когда все устали от войны

Кровопускание и социальные сети. Записки из кавказской тюрьмы. Продолжение

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Овсянникова Анна 30 августа 2013
о
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение