--

Картина

Я пришла писать свой портрет в одну из московских мастерских, не зная, что под псевдонимом ИНК скрывался доктор философии Игорь Калинаускас

Игорь Николаевич Калинаускас – режиссер, выпускник театрального училища им. Щукина, поставил шестьдесят восемь спектаклей в разных городах Советского Союза. Доктор философии в области психологии и соционики. Вице-президент академии МАИСУ. Один из первых социоников, автор интеллектуальной модели "Штурвал Калинаускаса" Пишет картины под псевдонимом ИНК

Марина Ахмедова поделиться:
6 сентября 2013
размер текста: aaa

- А вы, правда, думаете, что у меня квадратное лицо?

- Как забеспокоились вы сразу. А это – конструкция, не более того.

На белом холсте – коричневой краской, непрерывными линиями контуры квадрата с пустыми глазницами. Похоже на отпечаток лица, предварительно упавшего в глинистую грязь. Картину, которая сейчас будет написана, мне подарили. Художник знает только мое имя. Я – его имя-отчество.

- Какой я вам кажусь?

- С первого взгляда – настырной особой, не застенчивой.

- Я застенчива…

- Спросите у тех, с кем вы общаетесь, кажетесь ли вы им застенчивой…

Игорь Николаевич сидит спиной к окну. Я – сбоку от мольберта. День сегодня подсвечен солнцем, выглянувшем с утра. К двум часам дня оно ушло вверх, день стал – обычным, вечерним, московским, но воспоминание о свете осталось.

Художник отрывается от холста, поворачивается ко мне и кисточкой измеряет с расстояния мое лицо. Он – плотный, седой и мягкий. Кажется, ткнешь в него пальцем и провалишься. Он похож на сегодняшний день – такой же вечерний, но с подсветкой.

- Что такое женская красота? – спрашиваю я. – Как ее описать?

- Версий много… - отвечает художник, не отрываясь от холста. – Фантаст Ефремов описывал ее с точки зрения природной целесообразности.

- А какую цель она может преследовать?

- Продолжение рода… - отвечает он голосом человека, сильно погруженного в себя.

- Но сегодняшние стандарты красоты совсем не свидетельствуют о хорошей плодовитости.

- Вы можете повернуться немного сюда, - художник набухшими мягкостью пальцами показывает в свою сторону. – И вот так посидите немного, не разговаривая… Стандарт – это мода. Меня всегда интересовало, что у человека внутри. Чем люди друг от друга отличаются… И о женщинах, как мне кажется, я тоже знаю кое-что.

- Откуда вы знаете кое-что о женщинах?

- Я – человек увлекающийся и имел склонность каждый раз жениться. Хотя в шестнадцать лет у меня было сильное переживание, что я навсегда останусь один. Может, наперекор этому переживанию я пытался себе доказать, что это не так…
 

… я же не могу принять отказ человека от собственной жизни. Допустить, чтобы он посвятил жизнь мне. Это неправильно. Я делал все, чтобы человек нашел себя, самовыразился. Но все это приводило к одному результату.
 

- Но зачем вы на каждой женились?

- Ради них, - художник отрывается от холста. – Чтоб они были социально защищены. Я понял, что очень странно отношусь к женщинам. Я им всегда очень сочувствовал, еще с тех времен. Что они вынуждены на пляже в этом белье появляться. Жутко переживал. Они были какими-то обделенными… А с другой стороны… Меня воспитали разные мужчины, отец рано ушел от нас. В шестнадцать лет я пошел работать на завод, и моим наставником стал слесарь. Потом педагоги из народного театра. Всех помню и всем благодарен. Они меня воспитывали в определенных представлениях о том, каким должен быть мужчина. Мужчина должен защищать женщину, делать ее жизнь безопасной… Но в результате часть жен у меня стала актрисами, часть – по-другому сделала свою карьеру. Все они уходили от меня… в правильный момент.

- Почему?

- Ну… потому что тяжело со мной, - говорит он с неслышным вздохом.

- Почему? – настойчивей спрашиваю я.

- Ну как… я же не могу принять отказ человека от собственной жизни. Допустить, чтобы он посвятил жизнь мне. Это неправильно. Я делал все, чтобы человек нашел себя, самовыразился. Но все это приводило к одному результату.

- Не понятно только, при чем тут самовыражение… Самовыражаться можно, сохраняя семью.

- Ну-у-у, что вы? Сначала к ним подкатывали мужчины с фразой – «С ним же скуш-шно», - говорит он таким тоном, словно, проведя с самим собой много времени, он пришел к выводу: с ним – действительно «скушно». – И в итоге уговаривали, - добавляет он.

- А весело – это как?

- Это им казалось, что будет весело, а потом они мне говорили – «Да… ты был лучше…». Ха-ха-ха!

От его раскатистого смеха я подскакиваю на стуле. Смех похож на карканье молодого ворона, таранящего дождевую тучу.

- Но вы ведь не будете отрицать, что, уходя, они причиняли вам боль?

- Придвиньтесь, мне надо рассмотреть цвет ваших глаз, - говорит он, я придвигаюсь, он смотрит мне в глаза, я – ему. – Да, конечно, они причиняли мне боль…

- И как вы с ней справлялись?

- Только одним способом – я не говорил «ах, ты, такая, сякая, переэтакая». Да, она такая, сякая, но…

- Может, вы слишком идеализируете женщин?

- Безусловно. А как иначе?

- И вы намеренно выбирали тот тип женщин, который вас бросит, и вы, наконец, получите свое драгоценное одиночество.

- Я много думал об этом. Но я не могу… - последнее слово он сильно смягчает, он звучит, как «мо-ху», и в нем слышится вздох. - …не мо-ху принять чужую человеческую жизнь в жертву… Вы что-то видели? – спрашивает он, не отрываясь от холста.

- Что?

- Я не знаю. Но вы что-то видели. Когда пишешь портрет, познаешь человека. Мне самому интересно – не знаешь, что именно выйдет на первый план. Как странно… Вы где-то были и что-то видели. Но не переживайте, на вашей внешности это не отразилось… Знаете, когда мне было четырнадцать лет, я сидел на подоконнике, и вдруг в голове у меня отчетливо прозвучал голос – не мой. «Нет недостойных людей, есть недостойная людей жизнь»… Эти слова на долгие годы стали моим девизом. Я пытался понять, в чем дело. Почему чем больше я узнаю о человеке, а это бесконечно, тем больше понимаю, какие великие возможности в нем заложены. Конкретно в каждом человеке… А жизнь настолько примитивно устроена. Да, я понимаю, что исторически так сложилось и тра-ли-вали, но… принять этого не хочу. Я так жить не мо-ху… А внешним мир – он достаточно просто устроен.

- Если бы он был устроен так просто, вы бы не наступали все время на одни и те же грабли, - говорю я, не отрываясь от художника, и он переводит взгляд на холст и разговаривает уже с моей конструкцией.

- Контролируемая глупость… Сознательно сужаешь взгляд и видишь только то, что хочешь видеть.

- А зачем?

- Ой, без этого не прожить человеку, - говорит он. – У меня нет мотивации причинить себе очередную боль, я не мазохист. Но пять-восемь лет счастья стоят той боли, которая случается потом. Два раза я был на грани – один раз чуть не сошел с ума, в другой – всерьез задумался о суициде.

- И что делать тем, кто сейчас это переживает?

- Древние предложили замечательный рецепт – «женщина – это птичка». Вот она прилетела, - он протягивает к мольберту мягкую ладонь, словно начатый портрет сейчас слетит с холста и сядет ему на руку. – Спела песенку и улетела. И это – хорошо. Есть другой древний китайский образ: женщина – река, мужчина – берега. Дай женщине течь, и будь берегами. Если ты поставишь преграду – домострой – вода остановится и получится большое болото. И ты сам будешь от него бежать.

- Но нельзя же сказать, что мужчины, от которых не уходили жены, всю жизнь прожили в болоте.

- За всю свою жизнь я знал только пять таких семей, и это меня восхищало всегда. Но для этого нужно, чтобы многое совпало при встрече.
 

Мы имеем как бы изделие такое – homo sapience. Это – великолепная штуковина. И каждое по-своему в автономном режиме воспринимает, перерабатывает и выдает информацию. Это отражается на поведении. Мысли, чувства, реакции человека – все можно просчитать.
 

- Например, что?

- Страсть, желание и информационный метаболизм.

- А это что?

- Мы имеем как бы изделие такое – homo sapience. Это – великолепная штуковина. И каждое по-своему в автономном режиме воспринимает, перерабатывает и выдает информацию. Это отражается на поведении. Мысли, чувства, реакции человека – все можно просчитать. Когда человек с тобой играет, и ты понимаешь, что и он все понимает, вот это, да – интересно.

- А мы часто играем?

- Бесконечно.

- И сами с собой?

- С собой – тем более. Никого человек так не обманывает, как самого себя… Если это называть обманом. Ты просто делаешь вид, что знаешь про себя что-то.

- Образ себе придумываешь?

- Да, описание себя для других. У нас есть описание себя для себя, а есть – для других. И они всегда разные.

- А что происходит, как вы думаете, когда социум дает понять, что тот образ, который ты придумал для других, не совпадает с тем, который придуман для себя?

- Одно из двух – либо серьезное разочарование… Вы не могли бы сейчас помолчать. Всего минуту… А как вы думаете, какого цвета у вас глаза?

- Я не знаю.

- И я не знаю. Придвиньтесь, - говорит он и я придвигаюсь снова.

- Либо что?

- …либо находит в себе возможности адаптироваться к новой системе требований.

- И какой вариант происходит чаще.

- Адаптация…

- Ну, если он такой уж «сапиенс», то зачем себя обманывает?

- Человек уверен, что себя знает. Он – сложное, великое произведение природы и социума. Очень сложное и очень великое. Когда презрительно говорят – «человек спит»… Неправильно. Он не спит, просто не трогает свою субъективность. Потому что трогать свою субъективность – это путь к одиночеству.

- Я так много встречаю похожих людей…
 

У многих людей нет цели, и они прекрасно живут, реагируя на обстоятельства. Надо зарабатывать? Надо. Надо по программе детей растить? Надо. Надо делать карьеру? Надо. Они живут из надо, и у них нет с этим противоречий. Они к этому адаптировались, отождествились… Какие цели? Цели тебе подсказывают со всех сторон – куча готовых расписаний жизни и сценариев.
 

- Судя по портрету, вы вообще много встречаете людей… Люди могут быть похожи внешне, как изделия. Человек сделан из людей. Вы согласны?

- Я не понимаю, что это значит.

- Раньше количество людей, из которых делался человек, было меньше. Сейчас все больше и больше. Этим мы отличаемся от наших предков. Человек рождался, жил в племени из ста пятидесяти человек, там же умирал. Сейчас невозможно посчитать, сколько человек в нас… Но что вы видели? Расскажите мне! – он приникает к полотну. – Где вы были? На войне? Многие ощущают себя живыми только в экстремальных ситуациях… Потому что вот эта жизнь, - он оборачивается к окну, - она… скуш-на-я… Скушная для любого мыслящего человека… Представляете, недавно пришел ко мне мужчина, у него сын покончил с собой. Сын – успешный, красавец, спортсмен, музыкант. Ему оставался до диплома один семестр. Сплошные плюсы. Он написал в тетрадке – «Я все знаю, что со мной будет. Мне это неинтересно». В этой же тетради он написал каждому из близких записочку. Своей девушке – «Извини». Пошел в лес, одежду развесил на сучках, белье аккуратно сложил. Даже мыло, которым намылил веревку, положил на пенек. Позвонил с мобильного – где искать – и повесился.

- Так не бывает. Или… просто у него не было цели.

- Нельзя так говорить – «просто не было цели», - художник отрывает кисточку от полотна и поворачивается ко мне, словно та, которая на полотне не могла сказать такую глупость, а я – живая – могла. – Цель не просто иметь. У многих людей нет цели, и они прекрасно живут, реагируя на обстоятельства. Надо зарабатывать? Надо. Надо по программе детей растить? Надо. Надо делать карьеру? Надо. Они живут из надо, и у них нет с этим противоречий. Они к этому адаптировались, отождествились… Какие цели? Цели тебе подсказывают со всех сторон – куча готовых расписаний жизни и сценариев.

- А строительство светлого будущего – разве не цель?

- Да-а-а… Светлое будущее – самая замечательная штуковина, которая заменяет нам все. Потому что оно не сегодня и не вчера. Оно – когда-нибудь…

- Ну а свержение сегодняшнего политического строя?

- Революционеры? Это – профессия. Борьба – очень интересное занятие, а главное – не требует квалификации, и ей можно заниматься бесконечно. А у него просто не было желания получать те три вещи, которые предлагал социум.

- И что это за вещи?

- Деньги, слава и власть…

- А вы чего желаете?

- Когда мне было шесть лет, меня удачно столкнули в лестничный пролет во время игры. Я стрелял из лука, и меня толкнули, чтобы не попал в цель. Не рассчитали. У лестницы не было перил, и я летел целый пролет. Получил сотрясение мозга, челюстно-лицевую травму, у меня возникла гипер-компенсация мозга, и моя травма пошла в интеллект. У меня двадцать лет болела голова, при том что я учился замечательно.

- Значит, боль была не постоянной.

- Она была постоянной.

- Тогда опишите ее.

- Вы знаете, что такое мигрень? Когда голова раскалывается, ее изнутри рвет? Когда ты ничего не можешь, хочется только кричать и биться головой о стену. На уроках я брал заточенный карандаш, упирался лбом в его острие. Точечная боль отвлекала.

- Вы какую боль предпочитаете – головную или душевную?

- Душевную.

- Но вы же сами говорили, что от душевной боли хотели покончить с собой!

- Но я же не покончил. Я просто знаю, что с душевной болью делать.

- Что?

- Нужно думать об этом человеке, которого впустил в себя, а он тебе эту боль причинил. Думать и знать, что у него все нормально. И если он попросит о помощи, нужно помочь ему наладить новую жизнь.

- Зачем?

- Потому что человек и потому что просит.

- Но вы могли бы, например, удовлетвориться его болью.

- Я так не могу.

- А другие могут.

- Мы все разные.

- Нахватались от разных людей при создании изделия?

- …Знаете, человек, который мне заменил отца, это он привел меня на завод, он мне сказал: «Ты запомни. Правило – простое. Если хочешь быть в честных отношениях с женщиной, отдавай ей все, что можешь отдать. Сколько можешь духовного, и сколько можешь материального».
 

У нас на постсоветском пространстве с логикой большие проблемы. Ленин убрал логику из системы образования, а Сталин – психологию. Выросло три поколения, которые думают, что все знают, но не разбираются ни в логике, ни в психологии
 

- А что ей нужней, как вы думаете?

- Кому что… Но я думаю, что многим нужно душевное… Женщины – это загадка. Я старался их понять, и понял что лучше, чем китайцы древние, не скажешь: женщина – это вода. Если ее понесло куда-то, лучшее, что ты можешь сделать – это помочь или сказать «я знать тебя не знаю». Если она не пошла на ложь, то она не виноватая. Для меня это субъективно пережитая истина: женщина на шестьдесят процентов – это природа, и на сорок процентов – социализированное существо. У мужчин наоборот. Вся разница в этом. Женщина – стихийное существо, а мужчины стараются все свести в одну точку. У женщины исходная позиция логики может начаться с любой точки.

- Просто мужчине не видно логической причины выбора именно этой точки.

- У нас на постсоветском пространстве с логикой большие проблемы. Ленин убрал логику из системы образования, а Сталин – психологию. Выросло три поколения, которые думают, что все знают, но не разбираются ни в логике, ни в психологии.

- И все же что такое красота?

- Два варианта. То, что принято считать красотой, и то, что кажется красивым вам… Еще раз глаза можно поближе? …Но, насколько мне известно, у всех есть своя запечатка.

- Что такое запечатка? – спрашиваю, не мигая.

- Какая-то красивая часть тела, которая действует на человека. Но редко кто это осознает, поэтому объясняет другими делами. Я как-то про мужчин больше знаю, а женщины редко рассказывают, что им нравится в мужчинах. Мужчины сделали все, чтобы не давать определений мужской красоте – чуть красивее обезьяны и все. Но откровенные женщины рассказывали мне, что, например, их больше всего интересует филейная часть мужчины или бедра. Что скажете?

- Ну, я обращаю на мужской зад внимание лишь в том случае, если он – женский.

- Это что значит? – спрашивает художник и впервые с интересом смотрит на меня, а не на нее – не на картину.

- Это когда он у него оттопырен, как у женщины. Это просто убийственно.

- Это для вас убийственно, а для многих других – кайф. А вы на какую часть обращаете?

- На плечи. Достаточно ли они широкие, чтобы положить на них голову, и она б не скатилась.

- И как вы думаете, какой процент женщин мыслит так же?

- Процентов семьдесят так же мыслить должно.

- Неправда… Есть целая популяция женщин, которая хочет, чтобы мужчина клал голову им на плечо.

- Тогда речь о том, что это за мужчины – кладущие голову на плечо…

- Мужчины-подарки. Есть воины, есть хозяева, а есть подарки. Это мужчина, выросший под доминирующим влиянием матери, и переходящий из одних женских рук в другие. Таких женщины любят нежить. Вы таких не любите, это видно по портрету.

- И все же, что такое женская красота?

- Один раз только в жизни я видел красоту… Мы ездили по грибы. Я был ребенком. В автобус вошла женщина… - он замирает с кисточкой и зажмуривается, а, зажмурившись, произносит режущим шепотом, - страш-ш-шно красивая… Один мужчина военный вот так голову повернул… - художник поворачивается к окну только шеей. – Забыл все приличия и так ехал. Потом вставил голову на место. Она знала, что производит такое впечатление, - произносит он с сочувствием, в котором слышится тихое торжество. – И, поверьте мне, она не была этому рада. Чудовищно красивая. Чу-до-вищ-но…

- Вы не могли бы ее описать?

- Космическое совершенство… У Вересаева есть рассказ о двух художниках. Город заказал им для выставки портрет самой красивой женщины на земле. Один художник отправился в путь, искал ее по городам и селам, в дождь и в снег, наконец, нашел и умолял ему позировать. Другой никуда не ходил, рисовал свою жену, всем известную Дуську. И вот сняли полотно с того, что писал первый художник… Нечеловеческая красота… ну, нечеловеческая. Зрители отодвинулись друг от друга, потому что увидели, как они безобразны по сравнению с этой красотой. Все было понятно, но формальности требовали посмотреть второй портрет. Сняли полотно, а там – на лавочке сидит всем известная Дуся. Сначала все – «А-ха-ха…». А потом придвинулись друг другу. И старик говорит старухе – «А помнишь, как мы с тобой?». А она ему – «Ой, да ладно…» - художник игриво машет ладонью.

- То есть настоящая красота – это что-то нездешнее, потустороннее? И поэтому красивый человек всегда одинок – его красота пугает?

- Потому что мертвая…

- Но вы же недавно говорили о ее целесообразности с точки зрения природы!

- Не я, а фантаст Ефремов.

- Можно я схожу на кухню за печеньем? – спрашиваю я, художник меня отпускает.

На большом кухонном столе я нахожу только плоскую вазу с сушками. Возвращаюсь в студию. Художник гудит, что-то напевая. Я ем сушки, их хруст заглушает гуд.

- У меня бабушка была плакальщицей, ее приглашали на все похороны, - говорит он. – Потерянное искусство славянского причитания.
 

Приближаемся к чьей-то могиле, и вдруг моя бабушка взлетает в воздух, пролетает метра три, падает на могилы и не-че-ло-ве-чес-ким… просто нечеловеческим голосом начинает причитать. Я залез на дерево от страха! Это делали жрицы, шаманы. Это – обращение к потустороннему миру, к душе, к самому себе.
 

- В нем есть что-то особое?

- Во всех архаических системах пения есть что-то особое. В них – совершенно противоположное тому, к чему мы привыкли по посылу. Можно поставить свечку вот так, - он подносит ко рту кисточку, - и независимо от громкости и высоты звука огонь не будет колыхаться. Слушайте!

Художник издает звук. Тот получается, как если бы кто-то сидел в большом глиняном кувшине и скулил от тихой боли, а стенки бы отражали звук и запихивали его назад – в источник. Только уже не с первоначальным посылом, а с целебным – лекарство от боли, перерожденное из самой боли. Художник меняет звук, и теперь, сидя лицом к холсту, вибрирует. Звук развивается в одной точке, он не растет, не ширится, но каким-то образом набирает силу. Художник меняет звук в третий раз – этот слабей и, может, жалобней, и как будто сообщает окружающему миру о чьей-то боли, но саму боль в мир не несет.

- Сцена из детства – мы с бабушкой идем на кладбище, - говорит он, перестав гудеть. – Станция Уторгош, Новгородская область. Моя бабушка низкого роста, сухонькая, но крепкая – всю жизнь на железной дороге проработала. Приближаемся к чьей-то могиле, и вдруг моя бабушка взлетает в воздух, пролетает метра три, падает на могилы и не-че-ло-ве-чес-ким… просто нечеловеческим голосом начинает причитать. Я залез на дерево от страха! Это делали жрицы, шаманы. Это – обращение к потустороннему миру, к душе, к самому себе.

- Вы так говорите, будто жалеете о том, что люди в современном обществе не причитают. А людям вообще свойственно избегать кладбищ.

- Если у вас субъектная сенсорика, то вам свойственно, а если объектная, то нет. Вам как больше нравится, когда к вам прикасаются вот так, - он проводит пальцами по своей руке от сгиба до кисти, - или когда берут вот так? – он сжимает рукой свое запястье.

- Когда берут вот так.

- Поэтому вы не будете избегать кладбищ.

- Но по-другому мне тоже нравится…

- А это – потребность в эмоциональном контакте, сильно, кстати, неудовлетворенная у современных людей. Шестьдесят процентов невротизации происходит из-за этого. Потребность в эмоциональном контакте не удовлетворяется ничем, кроме прикосновений.

- Но большинство людей живут парами. Поэтому мне кажется, нельзя выводить эту цифру – шестьдесят процентов.

- Многие пары, как две банки, стучатся друг от друга, и ничего между ними не происходит, кроме вмятин. Пары возникают по слишком разным поводам. Как сказала мне одна женщина – «Это же физиология!», - с игривостью произносит он. – Смачно так сказала… А человек… - он снова переходит на режущий шепот, - он очень сложный… Потрясающе сложный. Ничего интересней человека для меня нет… Еще в детстве я мог отменить все, что угодно – кино, прогулку, рыбалку – только ради того, чтобы посидеть с новым человеком и чтобы он мне рассказывал, рассказывал, рассказывал… - это слово он повторяет до бесконечности и, в конце концов, оно тоже сливается в причитание. – Что у него там внутри? – он приникает к холсту. – Что он видел?

- Значит, неудовлетворенный человек неслышно гудит? Сам не понимает, от чего ему плохо, и гудит?

- Воет на луну.

- И можно сказать, что все наши города гудят таким невыразимым плачем?

- И деревни. Когда начинают вешаться крестьяне от тоски, это… Я хочу поймать ваш рот… Это важно… Потому что он очень неоднозначный, сам себе противоречит… С одной стороны чувствительный, а с другой… такое упрямство.

- Рот важнее глаз, да?

- Ртом труднее врать. Глазами можно научиться, а ртом очень сложно. Эту часть лица человек не контролирует.

- А если бы они умели причитать – крестьяне? То есть плакать плачем не разрушительным? Сидели бы в одиночестве, смотрели на белые безлюдные снега и причитали, это бы им помогло – не умереть?

- Помогло бы. Даже если бы они просто пели в церквях.

- Но разве в церквях нельзя петь?

- Там можно тихонько подпевать. А петь – нет.

- И если бы люди умели плакать, и если бы плакать было не стыдно, самоубийств было бы меньше?

- Плакать и смеяться… Почему японцы занимают первое место по всяким извращениям? Потому что… - он поворачивается ко мне и растягивает по лицу резиновую улыбку. - Почему модно сейчас среди интеллигенции шаманство? Потому что легально можно выбрасывать из себя эмоцию.

- Когда вас бросали жены, вы плакали?

- Скупыми мужскими слезами… Чаще кричал.

- Это снижает иммунитет.

- А я себе помог. Видите – живой, бодрый.

- А сколько длилась ваша боль?

- Долго… До года.

- И вы считаете, что себе помогли?

- Я закаленный. Меня много раз предавали.

- Вас трудно не предать.

- Меня предать легко, но очень невыгодно.

- Вы располагаете к предательству.

- Почему.

- Вы мягкий и беззубый – то есть не кусаетесь. Вы искушаете на предательство.

- Это правда – во мне нет агрессии… Но некоторые уже в могилах.

- Агрессия человеку нужна?

- Всякая агрессия – признак слабости.

- Но разве человечество в своем развитии не пошло по пути агрессии.

- Пошло, но лишь потому что еще очень слабо.

- А если бы люди могли плакать…

- Вы все время говорите о плаче! – перебивает он. – О каком? Можно плакать от счастья, от бессилия, от душевной боли, от того, что просто глаза слезятся.
 

Иисус ведь не страдал и на смерть пошел лишь потому, что был простым бродячим проповедником и не мог выиграть по-другому в противостоянии с Каифой, вооруженным до зубов политической властью
 

- Я говорю о том плаче, который не изматывает нервную систему, не снижает иммунитет, но который помогает человеку освободится от внутреннего напряжения. И я представляю жителей больших городов, вышедших на улицы, бредущих толпой и гудящих от недовольства. И время от времени плачущих целебным плачем…

- Такому плачу учат и долго. Мою бабушку научили, но она уже никому не передала. Та часть культуры, которая передавалась по неформальным линиям социального наследования, во многом разрушена. Сейчас любой знает, какой у него знак зодиака и всякую другую фигню, от которой ему ни жарко, ни холодно. А кто знает своих прадедов? Ритуализация повседневности – это один из способов преодоления стрессов. Преодоления опустошенности. Но вместо нее пришли внешние праздники. Знаете… в философии есть такие понятия – «свобода от» и «свобода для». «Свобода от» - это обычное понимание свободы. Свобода от обязанностей, от того и этого. Свобода от страданий – плохо понятый буддизм. А свобода для… Я свободен для всего – страданий и радости, гнева и сдержанности, аскезы и эпикурейства, любви и… Единственное, чего я не умею, это ненавидеть. Я просто не принимаю. Понять могу, но не приму.

- А зачем человеку страдания?

- Они ему не нужны.

- Но не из них ли рождается что-то стоящее?

- А это – уже плохо понятое христианство. Страдания нужны только для того, чтобы нарастить мышцы, иначе будешь тюфяком… Иисус ведь не страдал и на смерть пошел лишь потому, что был простым бродячим проповедником и не мог выиграть по-другому в противостоянии с Каифой, вооруженным до зубов политической властью. А для него было очень важно выполнить свою миссию, донести – не надо страха перед богом, нужна любовь к богу, и что бог нас любит, что мы – возлюбленные чада его.

- Поступок вашего молодого человека с мылом на пеньке тоже можно подвести под миссию – донести, что жить по готовому сценарию неинтересно. И он бы донес, если бы кто-то растиражировал его смерть.

- Нет, он просто был эгоистом. В его мотивации не было одного – будет плохо тем, кого он оставил. Это его не волновало. Но я не смог сказать этого его отцу.

- Зато у его отца будут мышцы.

- У него не будет. Ведь человек – слабый и беззащитный, с длинным детством… в природе есть животные гораздо сильнее. Почему человек вытеснил всех?

- Интеллект?

- Нет… Адаптационные возможности… - он отрывает кисточку от холста и снова отвечает не мне, а картине. – Мы можем адаптироваться там, где не адаптируется ни одно животное, - говорит он таким тоном, словно эти слова прочел в нарисованном лице. – Вчерашние коммунисты в церкви со свечей… Говорят: вот они сволочи беспринципные. Не-е-ет, просто адаптировались. Человеку, для того, чтобы адаптироваться в новом социально-психологическом мире, если ему помогают, нужно три дня.

- А вам и года не хватило…

- К внешнему миру, я про внутренний не говорю. Поэтому мы так легко перемещаемся в социуме. Из одного попадаем в другое. Большинство адаптируется.

- Но увеличивается количество самоубийств!

- Но увеличивается и продолжительность жизни – тех, кто не покончил жизнь самоубийством. Мы сейчас живем на территории естественного отбора.

- И если наши города превратились в место естественного отбора, то, может, человечеству стоит пересмотреть свое отношение к самоубийцам? К людям, которые не смогли приспособиться?

- Конечно! Безусловно…

- И сам акт самоубийства взрослой особи, ведающей, что она делает, это – акт силы или акт слабости?
 

Мы все в глубинной своей психологии имеем чувство беспомощности и зависимости. Через это проявляется наш инфантилизм. И в современном обществе все эти бегства… из-за того, что потерян смысл, не связывается то, что я знаю, с тем, чего я хочу. Значит – бежать. Если есть возможность люди бегут в другое место, а если нет – из жизни
 

- Бывает и так, и так. Но вообще это от беспомощности по отношению к жизни.

- А беспомощность в нашем обществе – порок.

- Мы все в глубинной своей психологии имеем чувство беспомощности и зависимости. Через это проявляется наш инфантилизм. И в современном обществе все эти бегства… из-за того, что потерян смысл, не связывается то, что я знаю, с тем, чего я хочу. Значит – бежать. Если есть возможность люди бегут в другое место, а если нет – из жизни.

- А есть третий путь?

- Есть. Бегство в себя.

- Сойти с ума?

- Наоборот. Путь к себе – гениальный маркетинговый ход. Себя во мне нет, он где-то – этот «в себя». К нему надо идти, и для этого нужны посредники.

- Но вот же я, смотрите! – я делаю движение рукой и прикладываю ее к груди, чтобы отвлечь его от картины. – Вот она я. Путь к себе – он такой короткий.

- К… себе, - он выделяет предлог. – К себе – значит, уже не здесь. А то, что вы показали, это – путь в себя. Это то, что Иисус говорил – храм внутри тебя. Ищи в себе. Не человек для субботы, а суббота для человека. Только для этого нужно иметь язык, на котором можно с собой разговаривать.

- Смех или плач могут за него сойти?

- Нет, тут нужно использовать интеллект. Чтобы пройти путь к себе, нужен интеллект, и это – единственный шанс. И все те, кто проповедует на этом базаре духовности, что можно обойтись без интеллекта – это… минимум просто невежды, а максимум – лжецы сознательные.

- Но еще от интеллекта проблемы.

- Нет! Нет! И нет!

- Да. Потому что мы всегда себе что-то придумываем, и даже образы, мы об этом говорили! И потом живем у себя в голове.

- Например?

- Ну, например, одна моя знакомая… А это, правда, знакомая, не я. Она влюбилась в одного мужчину и любила его и ждала, а он ее не любил. И я говорила ей: представь, что над Москвой пролетел инопланетянин, пригляделся и не увидел никакой связи между тобой и этим мужчиной – ни ваших походов в кафе, ни совместных детей, ни даже его следов на снегу, ведущих к твоему дому! Связей во внешнем мире нет, они есть только в голове. Значит, не существуют!

- Скажите мне, что такое – ваша знакомая его любила! – требовательно спрашивает художник, окончательно повернувшись ко мне.

- Она… ну, впустила его в себя – в сердце и в голову.

- В душу, вы хотите сказать. Но, может быть, это и делало ее счастливой? Есть такое выражение – «Это был человек, избалованный плохой жизнью». Я видел много таких. Петрарка из любви писал стихи. И я вас спрашиваю – что делает эта ваша знакомая из любви?!

- Она не так, как Петрарка. Она поехала туда, где ее не ждали.

- Приключение?

- Неприятное.

- Он виноват?

- Да.

- Значит, она, как все женщины думает – тысячу лет со всеми было вот так, а у меня – нет, у меня будет иначе, я его изменю. Это у женщин – коронная установка… Вообще, решение принимает душа – мгновенно. Все техники восточных единоборств построены на том, что ты это уже знаешь. И умеешь это почувствовать.

- И это к вам очень хорошо применимо – вы сами выбирали женщин, которые вас предадут.

- Я шел на этот риск сознательно… ради того отрезка времени, когда все было хорошо. А то, что потом – это плата. За все в жизни нужно платить, вопрос только – в какую кассу.

- Почему мы должны за все платить, я не понимаю? Если двум людям было хорошо, за что платить?

- Тогда платить не надо… Вот вы едете в машине, вы за рулем. И из окна все идет к вам, идет и идет. Жизнь ничего не отнимает, она только дает. Но потом оно – данное – вот там оказывается, - он показывает за спину. – И если вы обернетесь, чтобы сопроводить, вы сразу теряете понимание – куда вы едете. И может случиться все, что угодно. Люди очень любят смотреть назад. Они сажают за руль карму, судьбу, предназначение, рок. И получают возможность смотреть назад, а потом удивляются – почему я приехал туда, куда приехал.

- А по факту ни карма, ни судьба за рулем не сидят?

- Нет! Нет и нет! Это люди так придумали.

- А зачем?

- А чтобы вот так… - он поворачивается к окну и провожает взглядом день, который остается недвижим. – Потому что это же было за-ме-ча-тель-но-е чувство. Самое бесполезное из всех занятий – это борьба за прошлое.

- Но если чувство угасло, а ты его хочешь испытать снова, то будешь искать новое, а это значит, что неизбежно будешь оставлять людей за спиной, тихо их предавать.

- Это не предательство… Это – частная жизнь. А она строится на взаимности и искренности. Это же не социальные обязанности, конвенции и договоры. Какое же оно интимное, если вы заключили контракт? Я всем женщинам, в которых был влюблен, и тем, которые ответили мне взаимностью, и тем, которые не ответили, благодарен за это…

- За цветы, на груди распускающиеся?

- Все получалось – стихи, нестандартное поведение. Я вырывался из этой тягомотины и жил невероятной жизнью… Знаете что… Вы очень суровая…

- Я вас чем-то обидела?

- Нет… я это вижу по портрету. Вы суровая, иначе бы вы не видели то, что видели. Но вы не волнуйтесь, это – не отрицательное качество. Только я очень сомневаюсь, что вы когда-нибудь сможете кому-нибудь подчиниться. И я… вам очень сочувствую.

- Мне страшно смотреть на картину.

- Все женщины боятся самих себя. А мужчины боятся женщин, как человек боится природы – извержений, цунами, грозы. Мы все боимся самих себя, остракизма и смерти.

- Еще боятся сойти с ума.

- Не дай мне бог сойти с ума, уж лучше посох и сума… Однажды я чуть не сошел… Я три часа боролся с этим.

- Не так-то просто сойти с ума.
 

Я ведь здесь уже давно, по паспорту мне много лет. Сейчас красота – товар. Ее продают, но ей не восхищаются. Красота сейчас – соответствие стандарту. Красота сейчас села в кассу продавать билеты
 

- Очень просто, потому что это – такой же соблазн, как и смерть. Однажды во время службы в армии, я шел по тайге, было сорок пять градусов мороза, я шел, шел, вышел к самой дороге и упал. Я лежал в снегу, и мне сделалось тепло. Надо мной – глубокое звездное небо. И я понял, как надо читать монолог Гамлета. И до меня дошло, что я умираю, и я… понял, что умирать – вкусно… Вкусно так умирать. В это время проехала полуторка со включенными фарами и не остановилась. Хотя видно было, что на дороге лежит солдат в шинели. Я разозлился, встал и пошел… Вставайте. Теперь вы можете посмотреть на картину. А я покурю… Мне кажется, я это заслужил.

Сильно взрослая женщина с ввалившимися щеками смотрит на меня, упрямо поджима верхнюю губу над нижней – слабой. Ее лоб обнимают брови, похожие на крылья, расправленные до предела в полете. Большие глаза непонятного цвета застыли в осознанном спокойствии. Художник ждет за моей спиной, и я чувствую его волнение.

- Но… - говорю я, понимая, что сейчас его разочарую, - у нее носогубные складки…

- Они есть у всех.

- Но у нее они провисли. Она – старая.

- Она не будет такой взрослой. Не волнуйтесь. Но эта та, которая сидит внутри вас.

- Если бы я была мужчиной, я бежала бы от такого женского взгляда.

- Это правда. Немного найдется мужчин, способных оценить такой взгляд.

- Разве что извращенцы… Вы ей написали такие глаза, как будто она что-то ужасное увидела, и они у нее застыли.

- Она не ужасное видела, она просто видела. И я почувствовал, что вы что-то видели. Такой взгляд бывает у тех, кто видит ясно. Она – не ясновидящая. Но она видит ясно. И она очень красивая.

- Она – страхотка. Что уж тут говорить…

- Неправда. Она красивая и не пустышка… У меня был случай, я одну женщину не мог написать три дня. Не мог прорваться сквозь ее маску девочки. Я мучился, чего только не делал, а на третий день прорвался… и там, под этой маской оказалась такая махина… А вы не понимаете, что она – человек, - говорит он о моем портрете в третьем лице. – И слава богу, не пытается быть маленькой девочкой. Что ужасно приятно… Я ведь здесь уже давно, по паспорту мне много лет. Сейчас красота – товар. Ее продают, но ей не восхищаются. Красота сейчас – соответствие стандарту. Красота сейчас села в кассу продавать билеты…

- Вы по-прежнему считаете меня настырной?

- Нет. Мне хватило одного взгляда на ваш портрет, чтобы понять – вы не настырны. И моему художнику не стыдно за этот портрет. У меня есть такое понятие – независимо от того, понравилось клиенту или нет, моему художнику не должно быть стыдно… Знаете, что главного я понял, изучая человека? Если тебя что-то не устраивает, устрой свой мир. Я не хотел уходить в монастырь, не хотел бежать от людей. Я понимал, что нужно строить внутри этого мира свой мир, и вот от него ты уже все получишь – эмоции, взаимопонимание.

- Это вы про сообщества?

- Да. Но это не значит, что нужно бежать от большого мира. Просто берегите от него частную жизнь. А она работает только по одному закону – взаимность и искренность…

Мы стоим перед холостом. Кажется, это не мы смотрим на нее, а она на нас. И все то ужасное, что она видит в нас, отражается в ее глазах спокойствием – как боль, вышедшая с причитанием и переродившаяся в излечивающий гуд.

Как отражение изделия homo sapience, «Видящая ясно» - ужасно некрасива. Я не признаю в ней себя. Но все равно не могу отвести от нее глаз, и все вопросы, адресованные к художнику, обращаю к ней, а он, отвечая, тоже смотрит на нее, а не на меня.

- Ты мучаешься, а человек на тебя смотрит и не понимает, почему ты мучаешься… - говорит он. - Сопереживание – вещь редкая.

- С чего оно начинается?

- С того, что вы перестаете считать его слабостью. Вы сказали – я слабый человек, искушающий на предательство. Но на самом деле, в слабости – сила.
 

См. также:

Моя ненастоящая дочь – Ева. Часть вторая. Зачем мегаполису искусственные дети? Продолжение

Разговор с драконом. Почему дагестанские боевики готовы выйти из леса и сдаться

Львовское кладбище. Часть вторая: вьюн

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Xenakis Christina 21 сентября 2013
Какой прекрасный человек. Спасибо, Марина, за статью.
Yandex tellroman 9 сентября 2013
Спасибо автору статьи за интересного человека!
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение