--

Кинематографический рецидив

Три фестивальные ошибки русского кино

В программе 70-го Венецианского кинофестиваля, который открылся 28 августа, российских фильмов нет. Воспользовавшись этой вынужденной паузой, «РР-Онлайн» решил вспомнить былые фестивальные победы нашего кино, а также поражения других русских фильмов, сделанных вроде бы по тем же самым рецептам. 

Алена Сойко поделиться:
30 августа 2013
размер текста: aaa

«Возвращение» Андрея Звягинцева VS «Измена Кирилла Серебренникова

После распада СССР потребовалось почти полтора десятилетия для того, чтобы русское кино вышло за пределы национальных границ и предприняло попытку вернуться к былой славе. В 2003 году режиссерский дебют Андрея Звягинцева «Возвращение» выиграл «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале, дав  российскому кино самые оптимистичные надежды на будущее.

Что сработало:

1. Вечная тема – отцы и дети.

Фильм Звягинцева о двух братьях, в жизни которых  вдруг, после десяти лет отсутствия, появляется отец. Мальчики помнят родное лицо смутно и по-разному на него реагируют: старший не задает лишних вопросов, младший настроен враждебно. Патриархальный  сюжет дал режиссеру возможность архаично, словно в русской литературе второй половины 19 века, выстроить сюжет с завязкой, кульминацией и долгожданным катарсисом в конце. Европейское кино, переболевшее к тому времени радикальной догмой, явно нуждалось в возвращении к неоклассике.

2. Совмещение высокого и низкого жанров.

Источник драматического напряжения в фильме – это тайна об отце. Режиссер не говорит нам прямо о том, кто он, почему бросил семью и с какой целью вернулся. Работая в жанре семейно-бытовой драмы, переходящей в притчу, Звягинцев вносит туда элементы триллера,  атмосферу тревожной неопределенности. Это, с одной стороны, здорово оживляет мраморную монументальность сюжета (фильм, кроме всего прочего, перенасыщен цитатами из западноевропейского искусства), с другой – значительно облагораживает заурядность фабулы: в конце концов, формально «Возвращение» – это история неудачной поездки на рыбалку.

3. Экзистенциальный пафос.

Название фильма – емкое и выразительное – отсылает зрителя к Бергману и Тарковскому с их «Молчанием» и «Жертвоприношением». Но Звягинцев, естественно, не ограничивается чисто формальным жестом, он, прямо как  Андрей Арсеньевич в своих фильмах, наполняет историю о жизни одной семьи общечеловеческим пафосом. Именно неожиданная развязка драмы поднимает бытовой уровень «Возвращения» до бытийного. 


«Измена» Кирилла Серебренникова пользуется вроде бы тем же самым арсеналом. Но что-то тут не сработало.

Во-первых, греческая трагедия в современных интерьерах. Он узнает от осматривающей его женщины-кардиолога об измене своей жены. Причем жена изменяет ему с мужем... этой самой женщины. После этого открытия судьба двух оскорбленных соединится, и настанет череда резких и фатальных поступков. В «Измене» предсказуемые сюжетные решения: неумолимая поступь фатума, герои-маски, абстрактная история вне социального контекста – все как будто подчинено упрямому желанию поскорее объяснить нам, что чисто бергмановское название фильма неспроста, что это не просто кино про адюльтер, а философское высказывание на тему неверности. Но Серебренников забывает о том, что кино должно быть не только умным, но и интересным.

Во-вторых, зацикленность на драме. Звягинцев, работая с бессменной темой, идет на хитрость: развивает ее сразу в нескольких жанрах и вводит философское звучание только после неожиданного кульминационного решения. Серебренников сосредоточен на одном – сердечной недостаточности людей, причиняющих боль близким. Но сам по себе жанр семейно-бытовой драмы, учитывая, как и с каким затертым сюжетом работает режиссер,  мало кого сегодня после Бергмана способен удивить.

В-третьих, претензия на универсализм. Главный и, пожалуй, самый наивный, выброшенный с очевидным расчетом на фестивальную интернациональную конъюнктуру козырь «Измены» – это, конечно, безымянные герои. Слишком уж очевидное обобщение: эта история, мол, и про нас, и про вас, и про тех, и про этих. Про всех – а, значит, ни про кого.


«Летят журавли» Михаила Калатозова VS «Утомленные солнцем-2. Предстояние» Никиты Михалкова

 «Летят журавли»  до сих пор  остается единственным в истории советского кино (в истории современного российского таких пока вообще нет) фильмом, удостоенным «Золотой пальмовой ветви» Каннского кинофестиваля.

Что сработало:

1. Свобода от партийности.

«Летят журавли» – антивоенная история любви во времена ВОВ между молодой и чувствительной Самойловой и заводским рабочим Баталовым. Его герой, Борис, как и миллионы других советских граждан, вынужден маршировать на войну, оставив любимую. Пока герой бьется на фронте, его возлюбленная, вопреки официозному мифу о советской женщине, терпеливо  и верно ждущей своего воина-освободителя, выходит замуж за другого. «Журавли» лишены обычной советской пропагандисткой героики: война не священна, а разрушительна, герои не величественны, а ранимы и слабы.

2. Новаторская работа оператора.

Эмоциональная камера Сергея Урусевского позволила из драматургически простой истории сделать историю кинематографически совершенную. Бесконечные крупные планы, выхватывающие лучом света глаза героев, сцены, не требующие никаких слов: Вероника открывает дверь квартиры после бомбежки – и видит лишь пустоту. Урусевский был вооружен мощной по тем временам техникой, позволявшей снимать очень длинные, многоминутные кадры. Камера следует за героиней повсюду: то взлетает по лестнице, выходит на улицу, перескакивает через железнодорожные пути, бежит вдоль нескончаемого чугунного забора и, наконец, начинает лихорадочно метаться где-то между ног бегущей Самойловой.

3. Татьяна Самойлова – как советская Бриджит Бардо.

На Каннском кинофестивале этой молодой актрисе с необычным лицом и пластикой, широкими скулами и раскосыми глазами был вручен  приз за лучшую женскую роль. Как бы легкое уточнение со стороны жюри: при всей гениальности Калатозова и Урусевского,  о Самойловой тоже не стоит забывать.


Действие вторых «Утомленных солнцем» тоже происходит во время войны. Котова, первоначально осужденного по 58-й политической статье, переквалифицируют в просто уголовника по статье «Хищение». Так легендарный комдив  избежит расстрела и попадет в штрафбат. Его антагонист Митя тоже неожиданно воскреснет после совершенного в первых «Утомленных» самоубийства и отправится по приказу Сталина на долгие поиски соперника.


Михалков смог сделать своеобразную, лишенную патетики и морализаторства (позже режиссер займет позицию пастыря и совести русского народа) басню о разрушительном влиянии цивилизации на традиционный уклад древних «диких» культур


Что не сработало у Михалкова:

1. Великий фильм о великой войне.

Михалков, безотчетно повинуясь рефлексу большого советского режиссера, идет по пути Калатозова, делая центральной историю взаимоотношений одной семьи на фоне грандиозной исторической катастрофы. Но одновременно  (это-то и губит фильм) снимает «великий фильм о великой войне», напускает былинного пафоса, рассказывая о великом и непобедимом русском народе, который  на фашиста с палками идет.

2. Эксцентрика, бьющая через край.

Ею Михалков наполняет практически каждый свой эпизод: будь то писающие солдаты, сцена рождения ребенка под бомбами или финальный эпизод «покажи сиську», в котором умирающий танкист просит у дочери Котова Нади немного обнаженки. Камера в фильме Михалкова, как голодная, сметает все, что попадается ей на пути: изувеченные тела, вывернутые кишки, голый немецкий зад, фредикрюгеровское лезвие на руке Котова. А что касается по-настоящему удачных сцен, то одна из лучших – сожжение фашистами сарая – позаимствована Никитой Сергеевичем из «Иди и смотри» Элема Климова.

3. Парад звезд.

Никите Сергеевичу должно быть, конечно, приятно, что в его фильме снялся весь командный актерский состав Российской Федерации. Каждому актеру он дал по одному, но жирному эпизоду, чтобы  все могли раскрыться сообразно таланту. Результат – набор бенефисов и монтаж аттракционов.


«Урга. Территория любви» Никиты Михалкова VS «Долгая счастливая жизнь» Бориса Хлебникова

Во Внутренней Монголии, среди бескрайней, гипнотической степи живет семья: монгол Гомбо, его мать, жена и трое малышей. Согласно китайским законам, монголам нельзя иметь больше троих детей (сильное послабление на фоне общекитайского «одна семья – один ребенок»). Вот и отправляется Гомбо в город за презервативами.

В 1991 году на Венецианском кинофестивале «Урга» получила «Золотого льва».

Что сработало:

1. Оригинальность.

Все находки режиссера – от покупки презервативов  как главной цели героя до широкой, молчаливой, простирающейся до самого горизонта степи, все это к тому времени еще не примелькалось на экране.

2. Миф о потерянном рае.

Взяв анекдотичную историю о том, как монгол едет в город за контрацепцией, Михалков смог сделать своеобразную, лишенную патетики и морализаторства (позже режиссер займет позицию пастыря и совести русского народа) басню о разрушительном влиянии цивилизации на традиционный уклад древних «диких» культур. Политкорректно – и, главное, правдиво!

3. Образ маленького человека.

Русскую культуру без этого образа сложно представить. Но Михалков и здесь соригинальничал. Его шофер Сергей – не унылый пушкинский Самсон Вырин, не забитый Акакий Акакиевич и не мягкотелый Макар Девушкин. Михалковский герой берет от них всего понемногу, при этом в нем остается то главное, чего не достает всем остальным – пресловутый русский размах в жизни. Одни вытатуированные ноты вальса на его спине чего стоят!


В своем фильме о незадачливом фермере Саше Борис Хлебников работает примерно с теми же темами, только со знаком минус, видимо, рассчитывая, что они дадут обратный эффект. Но не сработало:

1. «Соотечественники! Страшно!»

Если у Михалкова – красивые светлые панорамные пейзажи, то в фильме Хлебникова ровно с таким же размахом  показан холодный болотистый Север. Если в зарубежном прокате «Урга» называлась Сlose to Edеn («Близко к раю»), то хлебниковский опус – это, конечно, недалеко от ада. Но Европу не задевает то, как страшно жить в богатой нефтяной России, в Руанде и Мексике – еще страшнее.

2. Отсутствие второго дна.

Взяв за основу историю, как фермер Саша спасает мужиков  от упитанных чиновников (этого спасения, к слову, не желал ни один из крестьян), режиссер так и оставил ее басней о том, как Саше захотелось сажать картошку в Приполярье – вопреки климату, здравому смыслу и проискам местной администрации. Михалковский конфликт разных культур у Хлебникова сводится к предсказуемому и невнятному «человек против системы». Попробуем вспомнить, кто из русских режиссеров об этом не снимал.

3. «Ах, зачем вы меня обижаете?»

Без образа маленького человека, как правило, не обходится ни один русский фильм.

Правда, кудрявый идеалист Саша так и остается жалким героем, который весь фильм собирает никому не нужный птичник и покорно ждет трагического финала. Но об этом Пушкин с Гоголем  рассказали  нам куда интереснее.


См.также:

Кино для мужика. Что в голове у режиссера, выросшего в 90-е

Электронщики из Петрозаводска. Love Cult: «Поп-музыка и авангард друг без друга не имеют смысла»

Я тоже хочу. Почему так отчаянно плох новый фильм Франсуа Озона

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение