--

Прогулка

Что осталось от национал-большевиков в самом революционном городе России

Равиль и Сид нацболы со стажем. Равиль Баширов в партии с 1998 года, участник акции по мирному «Антикризисному» захвату приёмной премьер-министра Путина в СПб в январе 2009 года, активист Стратегии-31 на Гостином дворе. Сергей Гребнев (подпольная кличка Сид) вступил в ряды национал-большевиков в 1996 году. Среди своих считается ветераном "русского сопротивления". Брал Аврору, администрацию президента в Санкт-Петербурге, находился вместе с Лимоновым во время ареста на Алтае. Корреспондент «РР» попытался понять, что происходит в самой радикальной партии России и почему у национал-большевиков так и не получилось слиться с протестным движением.

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

18 сентября 2013
размер текста: aaa

Площадь свободы

На красной футболке Сида – белая вставка: такой же бритоголовый, как Сид, мужчина, нарисованный тонкими черными линиями, расставив широко руки – в левой серп, в правой молот, кричит. На Сиде шорты и черные кеды.

– Тут раньше проходили митинги и пикеты, – говорит Равиль, обводя подбородком арочные стены Гостиного двора.

На Равиле – защитного цвета футболка, голубые джинсы. Над ухом по виску бегут выбитые буквы. Равиль – худой. Сид – толстый.

– Раньше тут стена строительная стояла – оттуда и досюда, – чиркает пальцем по желтой стене Сид. – Тут раньше «Майн кампф» можно было купить из-под полы. Мы тут стояли, оппозиционную литературу распространяли.

Мимо в солнечном свете, заливающем гладкие плиты Гостиного двора, мельтешат люди. Подходит Сергей – высокий рыжий мужчина в черной рубашке на выпуск, с закатанными рукавами. Он друг Сида и Равиля, тоже состоит в НБП. Голова – бритая. Брови сведенные от солнца. Мы идем вправо. Сид припадает на одну ногу.

– Когда-то давным-давно мы называли Гостинку – Площадью Свободы, – говорит Сид. – Мы даже вешали табличку, она неделю провисела.

– Я ему на плечи залезал… – вставляет Равиль.

– Да, Равиль мне на плечи залез, и мы повесили. Мы придумали тут собираться, потому что это знаковое место – центр Невского, Дума.

– Да, пересечение двух главных улиц – Невского и Садовой. В отличие от Дворцовой лишена официоза. Четвертого июля семнадцатого года здесь демонстрацию большевиков расстреливали, а в девяностые здесь проходили волнения все. Вот здесь, – Равиль приостанавливается, – были расстреляны и рабочие-петербуржцы, и солдаты, и матросы – сторонники большевистской партии.

– У места может быть память, и оно притягивает все новые исторические события? Или сами люди помнят и устраивают тут новые? – спрашиваю Равиля, а Сид уже ушел на несколько метров вперед. Его черные шорты заканчиваются ниже колен. Видно, как при каждом шаге на голых икрах напрягаются сплетения твердых мышц.

– Это не люди сами и не место само, – говорит Равиль. – У нас было заседание исполнительного комитета петербургского отделения партии на тему, где проводить «Стратегию-31». В Москве все понятно – Триумфальная площадь. А мы рассматривали несколько вариантов – Дворцовая площадь… А что такое Дворцовая площадь? Это мышеловка. Второй вариант – Сенная площадь. Ну, несколько не то. Там рынок, ну, все-таки базар. А там, где базар, нет политики. Марсово поле из-за удаленности тоже отпало. А здесь люди проходят и видят, что происходит. Что нет свободы собрания в России, что нам не дают… ни разу не дали спокойно собраться. Самый массовый «Марш несогласных» первым прошел у нас, Сид принимал в нем участие. Люди на Невском прорвали несколько кордонов ОМОНа. Почувствовали, что они действительно что-то, что они действительно власть. Не ОМОН, не менты, не Путин, не Медведев, а люди.

– Ты хочешь сказать, что прохожие к вашим маршам присоединяются?

– Присоединяются и просто молча стоят, выражая солидарность.

Останавливаемся возле магазина с красной дверью. Топчемся у входа.

– Твои ощущения от первого «Марша несогласных»? – спрашиваю Сида.

– Ощущение всегда детское такое. Мы же нацелены на долгую борьбу, и мы уже привыкли к тому, что никто ничего не замечает. То есть мы выходим тридцать первого, мы поддерживаем дыхание оппозиционное, но я бы не сказал, что у меня какой-то подъем от этих мероприятий. Но когда происходит кипиш, и ты понимаешь, что к нему руку приложил, тут начинается детство, реально начинаешь верить в то, что именно сейчас все случится.

– Но ведь не случается.

– Когда-нибудь случится, – говорит Сид, берясь за дверную ручку.

– Что нужно, чтобы случилось?

– Революционная ситуация, – говорит Равиль.

– Если я сейчас скажу, чтобы народ проснулся, – это будет глупо, – говорит Сид. – Потому что вот народ в Москве проснулся, стотысячные митинги выходили, но ничего не случилось. Если я скажу, что там вожди – говно, а вот народ хороший, и если бы были хорошие вожди… Тоже, наверное, не совсем правда. Какие вождишки были, такие и были. Какой народ вышел, такой и вышел. То есть куча обстоятельств должна в одну точку сойтись. Тогда что-то случится.

Сейчас, когда Равиль стоит, я могу прочесть надпись над его виском: «Да, смерть».
 

Банковский мост

Грифоны с Банковского моста лезут в глаза бликами, слетевшими с их золотых крыльев. Солнце вцепилось в крылья, и все другое: дома, арки и вывески, даже сам деревянный мост – лишились света как будто.

– Крылья… – произношу я. – Они нужны оппозиции?

– Оппозиции нужны твердые ноги, – говорит Сид, переминаясь. – Мы – не оппозиция, мы – национал-большевики. Мы – явление.

Вода в Канале Грибоедова неоднородна: почти посередине проходит полоса, разрывающая ее на два полотна – темное и глубокое, как старая, напитанная дождями вода и легкое, солнечное, словно растопленное сливочное масло. Они плещутся друг о друга, не в силах смешаться.

Грифоны держат во рту железные веревки-перила. Двое с этой стороны канала, двое – с той. Кажется, они десятилетиями играют в одну и ту же игру – «перетяни веревку». А как только одна сторона перетянет, грифоны оторвут свои мускулистые кошачьи ноги от прямоугольных ящиков-постаментов. Золотые крылья поднимут грифонов над мостом, они совершат короткий полет над этим местом, в Питере его называют «денежным», и приземлятся на бетонном мосту, который стоит справа, выпуская из-под своего брюха вереницы машин. И оттуда будут смотреть на город. А ящики, оставшиеся без пресса, откроются, из них выйдут «обстоятельства», готовые сойтись в одной точке.

По деревянному настилу моста Сид идет, запихнув руки в узкие карманы шорт и шаркая кедами. Он снова уходит вперед, и яркие цветы с трепещущими лепестками, цветные скамейки, белые птичьи клетки в окнах, вывески кофеен, исписанные мелом – «коктейли», «шоты», «лимонад», – встречают его из нашей компании первым.

– Орков было так много, – говорю я, – что безумием было идти с ними сражаться. Их силы превосходили в… миллион раз. Люди закричали: «Смерть!» – и тогда все стало понятно. Все встало на свои места. Это «Властелин Колец»… Почему смерть?

Равиль смотрит на меня вполоборота. У него тонкие черты. Он похож на нехищную птицу.

– Примерно этим мы и руководствуемся, – говорит он. Его голос звучит по-стариковски. – «Да, смерть» – это наш лозунг. Никто, кроме нас, в России не осмеливается его использовать.

– Не осмеливается по отношению к судьбе?

– Ну, у людей такое негероическое отношение к смерти. Героическая смерть – это доблесть. В противовес смерти от старости в своей постели.

– А Лимонову – семьдесят два. Он стар и умрет в постели. А ваша партия – молода. И за пределами жизни Лимонова у вас нет героических примеров.

– Лимонов внутренне моложе многих. И он мудр. А насчет смерти… У нас есть «Партия мертвых». Мы не любим об этом рассказывать. У нас есть ряд товарищей, которых убили. Допустим, у Сида брат был убит при невыясненных обстоятельствах.

Я бросаю Равиля и догоняю Сида. Оторвавшись от асфальта, он поднимает на меня глаза. Его левая бровь рассечена двумя вертикальными шрамами.

– Ты видел труп своего брата?

– Видел. Похороны его тоже, естественно, посетил. Последний из наших убитых – Саша Долматов – нес его гроб.

– Тяжелым был?

– Гробы тяжелыми не бывают. Тяжело бывает в душе. Что мы мало людей хоронили? Злость внутри, а не в руках.

– А лица убитых видел?

– Труп есть труп, – Сид снова поднимает на меня свои шрамы. – Что их лица? Мертвые ткани.

– Как ты узнал, что брат убит?

– Отец позвонил. Сказал, ему позвонила девушка, с которой брат жил, и сказала, что он долго не появлялся, и она нашла его в морге. Я туда поехал, мне его не показали. Опознанные трупы не показывают. В свидетельстве о смерти у него было написано, что он умер от этилового спирта. Но потом стало понятно, что его убили. Когда мы пришли к… Как они называются? Визажист, который трупы камуфлирует, – Сид смеется. – Он сказал, что все лицо разломано, ну и потом в гробу это было видно… Я хотел через милицию добиваться экспертизы, но мне родственники запретили – не надо его теперь тревожить. Его нет и нет.

– Его нет? Он ведь член «Партии мертвых».

– Конечно есть. Куда он денется, господи… Но это – банальности. Он мне снится периодически. Мы с ним во снах курим, пьем.
 

Астория

Сид приостанавливается возле матрешки, вырезанной из картона. Рот ее уродливо разинут.

– Она кричит, – говорю я.

– Она плачет, – говорит Сид. – Она страшная. Нет, нормально выйти и увидеть такое? Ты знаешь, что я по профессии реставратор керамики? Хочешь, покажу, что я своими руками сделал?

В сотне метров от матрешки мы останавливаемся возле высотного землисто-серого здания.

– Вон там – панно Рериха… – Сид показывает пальцем вверх.

Мы задираем головы до хруста в затылках. Видны изразцы, но из-за далекого расстояния в единую картинку они не складываются.

– А я могу показать, что я разрушил, – подходит к нам Сергей. – Я по профессии промышленный альпинист. Убираю культурные излишества.

– Типа панно Рериха? – уточняю я. – Сид, нормальный человек пройдет мимо твоего панно и не посмотрит. Больно вот так стоять – с запрокинутой головой.

– Больно стоять вообще. Нужно всегда смотреть вверх. А под ноги смотреть – только в говне испачкаться.

– Как раз можно не испачкаться, увидишь говно – и обойдешь.

– А если ты идешь, а вокруг – одно говно… Вот смотри, дверь, – Сид останавливается напротив широкой дубовой двери. Стекло в ней – зеркально-золотое. – Это же… накопленная история. Сколько людей через нее прошло.

В мутном золоте зеркала тает, как масло на горячей сковороде, солнечный полдень. Отражение Сида еще круглее, чем в реальности. Сзади нас вырастает высокая фигура Сергея. Он – жилистый, загорелый, злой – тоже смотрит на себя, свесив руки, как после большого труда. Появляется Равиль, и некоторое время мы вчетвером с мрачным неудовольствием разглядываем себя в другом – историческом – преломлении.
 

Он был бунтарь. О нем хорошо написал Лимонов в своей книжке: «Это был плохой парень. Он нарвался на то, на что хотел нарваться». Я еще удивляюсь, почему его раньше не убили
 

– Ну и ради чего? – спрашиваю Сида.

– Что ради чего? А-а-а, это… От неустройства мира. Он был бунтарь. О нем хорошо написал Лимонов в своей книжке: «Это был плохой парень. Он нарвался на то, на что хотел нарваться». Я еще удивляюсь, почему его раньше не убили…

– А плохие парни на самом деле плохие?

– Он правда был очень плохим, Марин. Он жил, не оглядываясь. Не задумываясь о том, что может сделать кому-то больно… Он шел вперед, писал стихи, дрался каждый день.

– С кем?

– Мы заходили в метро и сразу дрались.

– Зачем?

– Что значит – «зачем»?! – взмахивает руками Сид. – А вон там ЗАГС, – показывает рукой. – В девяносто первом тут собирались и строили баррикады. Ждали танков. Я был маленький и глупый, бегал вокруг, раздавал листовки. Мы все были за Ельцина. Ха-ха…

– Что делать бунтарю, когда мир относительно идеально устроен?

– Бунтарь об этом не задумывается. Он родился для того, чтоб бунтовать.

– Ну, хорошо, он видит несправедливость и в душе начинает бунтовать против нее…

– Он может видеть и справедливость и в душе бунтовать против нее. На то и есть плохие парни – спасают этот мир от серости.

– А Питер вообще серый. Конечно, не летом и не сегодня…

– Питер не может быть серым, – Сид останавливается. – Он – свинцовый… Он более кровавый, наверное… Он багровый. Какой же он серый?

– А ваших мертвецов хоронили в свинцовых гробах?

– Долматова как раз хоронили.

– А что такое серость?

– Серость, – Сид идет, выдвинув вперед голову и глядя под ноги. – Серость… Ну, это пустота. Когда все присутствует, но все – в рамках. Серость никогда не выходит за рамки.

– От этого плохо только единицам.

– А я не хочу быть большинством, – он отрывает от асфальта взгляд – грустный и серьезный.
 

Мы дошли до «Астории». В узких ящиках на карнизах трепещут алые лепестки летних цветов. Солнце уже отпило из них. И даже темно-красные оконные навесы, похожие на откидной верх колясок, не смогли защитить цветы от жара.

– Когда Лимонов сюда приезжал на «Нацбест», сюда из регионов свезли, наверное, автобусов двадцать, полностью забитых пригородной гопотой, – говорит Равиль. – Обвиняли его во всех смертных грехах, начиная от педерастии и заканчивая там…

– Растлением малолетних, – вставляет Сид.

– Это все Сурков организовал, – говорит Равиль.

– Наш Сурков… – чуть ли не мечтательно произносит Сид. – Он мне нравится. Игрок. Сволочь редкостная, конечно, но с ним было интересно. Приятно смотреть на сволочей, которые не просто тупорылые бараны, а играют интересно. Не будь таких игроков, мы бы уже к власти пришли.

– А разве вы хотите власти? Я думала, вы просто хотите быть плохими парнями.

– Что значит… – Сид захлебывается. – А для чего мы существуем?! Нормальная политическая сила всегда хочет прийти к власти.

– И что вы будете делать во власти?

– Мы порядок наведем.

– Как?

– Тебе что, всю нашу партийную программу зачитать. Мы соберем всю русскую нацию в огромный бильярдный шар и запустим его по всему миру. Он будет твердый, сплоченный и переколбасит весь мир.

– А зачем? Зачем всех колбасить? – я останавливаюсь напротив дерева с могучим стволом и широкой зонтичной кроной.

– Не будь банальной, – говорит, проходя мимо меня, Сид. – Не надо сравнивать это дерево с русской нацией. А переколбасить все равно придется.

– Можно подумать, твой бильярдный шар – это просто перл небанальности, – догоняю его.

– Шар – тоже банальщина, – соглашается.

– Начнем с видового определения этого дерева, – серьезно замечает Равиль. – Это был дуб.

– И вот он вместо того, чтобы куда-нибудь катиться, прочно стоя в русской земле, распустит свои могучие ветви по всему миру, – начинаю я…

– Только сначала он должен сверху желудей по всему миру накидать, из которых вырастут его потомки, – ворчливо говорит Сид. – Ах-ха-ха! Ах-ха! – хватается за выпуклый живот, сраженный собственной шуткой. – Ой, банальщина… Ну, банальщина… Начнем с другой стороны. Те вещи, которые мы пропагандировали – патриотические, как то: запрещение усыновления детей в другие страны – у нас это записано еще фиг знает когда. Налог на роскошь – это еще с девяносто шестого в программе есть. Правильно? Правильно… Дальше – запрещение абортов. Правильно? Что молчишь? Правильно.

– Сид, а что такое – русское?

– Что значит, что такое русское?! Рус-с-ко-е… Да все – русское! Русский – я. Русская – ты. Русский – Равиль.

– Особенно Равиль…

– Я тоже татарин наполовину, – говорит Сид.

– А я поляк, – вставляет Сергей. – Русское – это то, что объединяет.

– Кусочек сушки, наверное, – говорит Равиль.

– Только вы не забывайте, – говорю я, – что на этом кусочке могут жить люди, которые не чувствуют себя русскими.

– Если ты готов проливать свою кровь за Россию, – декламирует Сид, надавливая на слова, – если ты мыслишь и рассуждаешь по-русски…

– Если ты чтишь русские традиции, – подхватывает Равиль.

– Русскую историю, – добавляет Сергей.

– Это и есть – русское, – заканчивает Сид. – Например, однополые браки стопудово не проходят.

Исаакиевский собор со своим золотым куполом и каменными ангелами под треугольным портиком уже давно открылся нам.
 

Исаакиевский собор

На деревянной двери табличка цвета такого ярко-голубого, каким небу никогда не быть. На ней медведь под трехцветным российским флагом проходит, как по льдинам, по буквам – «Единая Россия». Ниже надпись: «Общественная приемная председателя партии Д. А. Медведева». На тротуаре пусто.

– А вы разве не понимали, что за захват приемной вы получите реальный срок? – спрашиваю я.

– Как сказать, – отвечает Равиль. – Никогда не знаешь, какое будет наказание. Но мы рассчитывали, что нам дадут пятнадцать суток максимум. Сколько мы суток просидели – пять или восемь? – обращается он к Сиду.

– Пять, – отвечает тот.

– Это будет громко сказано, – продолжает Равиль, – но за спиной у нас была определенная школа. Нацбол готов сидеть за то, что он – нацбол.

– Хотя мы не рвемся, – замечает Сид. – Но вполне могли срок пришить. Ребята, которые в Законодательное собрание ворвались… Никто ж не знал, что их посадят.

– Мы пошли после них, – говорить Равиль.

– Было страшно? – спрашиваю я.

– Давай я тебе про страх историю расскажу, – Сид поворачивается к приемной спиной. – Когда нас на Алтае задерживали с Эдуардом Лимоновым, мы жили в горах, в избушке, на пасеке. И вот когда нас захватили и везли, мы попросились в туалет, мы уже долго ехали по какой-то темной дороге мордами в пол, ну, как бы под дулами автоматов. Нас вывели, построили и осветили фарами. А там – какая-то стена. Вот когда свет фар на нее упал… Конвой еще начал щелкать затворами, я подумал: «Да ну на фиг, а кто их знает…» А я так потом встаю, грубо говоря, по малой нужде, оборачиваюсь и вижу Лимонова. Он стоит, так в небо смотрит и улыбается. Как-то сразу не страшно стало.

– А настоящему русскому мужчине страшно где?

– Вот здесь. Вот здесь. Посередине. Но это редко бывает, – Сид тыкает куда-то ниже груди и попадает в кричащий рот рисованного человека.

– Это солнечное сплетение, – говорит Равиль.

– А руки у тебя русские? – спрашиваю Сида.

– Ах-ха-ха-ха, – он закатывается новым смехом, трогая живот. – Ах-ха-ха…

– Одна – русская, другая – татарская, – отвечает за него Равиль.

– Руки? – переспрашивает Сид, успокоившись. – Руки у меня рабочие. И русские, наверное. Я столько для города сделал вот этими руками, – говорит он, поднимая и показывая мне свои широкие, пухлые руки с неожиданно тонкими кончиками пальцев, – что мне не стыдно. Поэтому русские руки, русские. Наверное, этими же руками я сжимал бы и автомат, – говорит он, глядя в свои открытые ладони. – И плакал бы.

– Плакал? – переспрашиваю я.

– Плакал бы, конечно. Людей убивать не хочется. Как нет?! Ну как нет?! Приходится…

– Продолжай украшать город своими культурными излишествами, и тебе не придется никого убивать, – говорю я.

– Неправда. Если ты хочешь отстоять свою родину, рано или поздно придется взять автомат.

– Отстоять у кого? Ну, у кого?

– Отстоять так, чтобы Россия осталась Россией… Ты заставляешь меня говорить банальности… Мы, когда сюда заходили, так охранников оттолкнули мягко.

– Не надо, мы их не толкали, – говорит Равиль. – Это было двадцать девятого января две тысячи девятого года. Мы просто зашли, поднялись сначала на третий этаж. На охранников не обратили внимания. Ты знаешь, что такое национал-большевистское чудо? Это когда приходишь куда-то и, как нож в масло, проходишь. У нас было много таких акций, когда мы через все препоны так проходили. Нам Помогает Бог – НБП так расшифровывается, – смеется он.

– А вы в бога верите? – спрашиваю я, и Сид снова хохочет. – Что, банальности не хочешь говорить? Ответь на простой вопрос – да или нет.

– Нет.

– А как же тогда вы верите в божье провидение?

– А разве я говорил, что бога нет.

– Значит, веришь.

– Нет.

– Ты меня троллишь?

– Нет. А я должен сейчас помолиться что ли?

– Нет.

– Ты меня троллишь?

– Нет.

– Возвращаясь к сути событий, – говорит Равиль, – с божьей помощью или с помощью нацбольской наглости мы зашли сюда, прошли мимо стойки…

– А нам: «Куда вы? Куда?» – передразнивает охранников Сид.
 

Когда «Фемен» выбегают: «Путин, иди на х…й!» Теряется политическое содержание. У нас серьезные требования, при всей дерзости наших акций, мы занимаемся политикой. Мы – не хулиганы
 

– А мы: «У нас тут встреча». Зашли в один кабинет. Там у них какой-то зал заседаний. На окнах решетки, а мы по плану должны были открыть окна и вывесить баннеры. Мы вышли из кабинета этого и поднялись этажом выше. Охрана идет за нами, но она какая-то вялая. Там тетки эти…

– Я подхожу к столу и говорю: «Женщина, освободите рабочее место!» – строго говорит Сид. – Она, привыкшая к приказам, встала: «Ой подождите, а сумочку, сумочку», – копирует женский голос Сид. – Собрала все и вышла. Мы вывесили баннер из окна.

– Уже не помню, что там было написано, – говорит Равиль.

– Путина в… – говорит Сид. – Нет, мы – не креативщики с Болотной. «Путина на Юг!» мы не пишем.

– Мы серьезные, – говорит Равиль. – Когда «Фемен» выбегают: «Путин, иди на х…й!» Теряется политическое содержание. У нас серьезные требования, при всей дерзости наших акций, мы занимаемся политикой. Мы – не хулиганы.

– Как вас оттуда доставали? – я показываю на дверь.

– Мы пристегнулись к батареям наручниками, – говорит Равиль. – И звонили в «Эхо Москвы», раздавали интервью все время.

– Приехала полиция, – дополняет Сид. – Сопротивления мы не оказывали. Когда менты задерживают, они все – за нас. Начинают жаловаться на свои маленькие зарплаты, мы им отвечаем – да-да-да.

– С акций забирают обычные менты, – говорит Равиль. – Лимонов их земляными называет.

– Обычные русские люди, – говорит Сид. – Как их можно бояться?

– А почему мы должны бояться смерти? – зло спрашивает Сергей. – Все мы смертны. И, простите, нет ничего такого, чтобы я со своими грехами перед богом не предстал. У меня на руке написано: «Да, смерть», – он сует мне свое слабое на сильной руке запястье, прошитое голубыми венами. – У Равиля – на голове. Лучше умереть, сгорая, чем медленно тлея.

– Вода должна течь, огонь должен жечь, – добродушно говорит Сид. – Мы – сформировавшаяся каста.

– Когда мы сидели те несколько суток, мы уже спорили об этом, – говорит Равиль.

– Я бы с тобой и сейчас поспорил, – серьезно отзывается Сид. – Мы все равно неотделимы от своей русской нации. Мы не можем быть вне нее. Нация национал-большевиков – глупо как-то. Мы просто такие персонажи, которые пытаются эту нашу русскую нацию куда-то подтолкнуть.

– Я и не говорю, что мы вне нее, – отвечает Равиль. – Но мы из нее вырастаем.

– Да не вырастаем мы! Мы все равно в ней находимся, просто мы немножко… такие. Просто знаешь, Равиль, когда нацболы начинают ощущать себя какими-то избранными – вот с этого и начинаются проблемы.

– Нет, избранность – вредная вещь, тут я согласен.

– Тогда че мы спорим?!

– Ты меня троллишь! – шутит Равиль.

– Я тут че – самый главный тролль?!
 

Конституционный суд

Идем по брусчатке к Конституционному суду сквозь коридор желтых домов. Предвечернее солнце ползет по их фасадам. В начале коридора оно сидело на уровне третьих этажей, а к концу – спустилось на второй. Мы здесь одни. Только у самой арки из-за угла выглядывает фигура полицейского в голубой рубашке.

– Мы на что только не жаловались, – говорит Равиль. – Допустим, есть положение нового закона о митинге, по которому лица, осужденные по административным статьям, не могут подавать заявления на организацию митинга. Такой абсурд. Статья – чисто против Лимонова. В российском законодательстве много статей, которые написаны против НБП.

Мы проходит арку. Нашим глазам открывается зеленая лужайка, где на траве сидят, лежат и стоят маленькие людские фигурки, уменьшенные расстоянием.

– Марин, – зовет меня Сид. – Ты спрашивала, что такое серость. Вон тюлени лежат, загорают. Для меня они – серость. Это мой город, и я не хочу, чтоб тут лежали эти… персонажи… Эстетически мне не нравится.

У гранитных ступеней Конституционного суда Российской Федерации мне под подошву лезет шпилька для волос. Само здание – желтое. И странно в этот момент то, что солнце как будто не замечает его, полностью сосредоточившись на куполе Исаакиевского собора и на высоком золотом шпиле, который торчит вдали. Он так остро отражает солнце, что об него можно порезать глаза.

Статуя Фемиды в стенной нише. Белая, вся из гипса. В одной руке у нее – меч, в другой – весы. Оттуда, где я стою, кажется, что правая чаша сильно перевешивает. Глаза Фемиды открыты, словно она, спеша на очередное заседание, обронила с них повязку, а из тяжелых ее гипсовых волос выпала та самая шпилька.

– Здание суда реставрировали гастарбайтеры, которым нельзя было отсюда выходить, – говорит Сид, – потому что у них не было документов.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Я там был в подвалах. Там двести человек жило. Спали на трёхъярусных кроватях и делали ремонт за копейки. Потому что ребята сверху решили бабло попилить. Мне это тоже неприятно.

За спинами остается холодный фасад суда и его черные ангелы, стоящие на крыше, расправив крылья, развернув свитки. Они, кажется, готовы прочесть приговор, не подлежащий обжалованию, и, не дожидаясь его исполнения, слететь с крыши, и присоединиться к грифонам. Впереди поблескивает Нева – свинцово.

– А ты пил когда-нибудь воду из Невы? – спрашиваю Сида.

– Однажды шел из ментовки через реку после того, как меня там отхерачили, и пил воду из Невы.

– Какая она на вкус?

– Вода как вода… Хотя… Она, знаешь… Там вкус водорослей, она такая сладкая, я бы даже сказал. Солено-сладкая. Я так – «рхл-рхл», – Сид подносит ко рту пустую ладонь, сложенную лодочкой, и делает вид, что пьет. А вот это, – он снова показывает на отдыхающих в траве, – все-таки серость. Если ты русский или национал-большевик, ты должен что-то делать. Когда мне менты начинают говорить: «Вы бы лучше работали». А я что, не работаю?! Я так работаю, что мама не горюй. Просто есть вещи, которые ты должен делать для страны. А если ты их не сделаешь, то скоро тут таджики вот так на травке будут лежать. Я не против таджиков.

– Что-то незаметно. А что ты предлагаешь делать?

– Выходить на «Марши несогласных». Совершать акции прямого действия.

– Да не все люди рождаются способными на это. И ты не имеешь права исключать их из русских.

– Я их и не исключаю. Но для себя лично я определяю их так – серость.

Мы стоим на парапете, напротив заходящего солнца. Оно отбрасывает золотую дорожку на Неву. Справа от меня – Сергей, слева – Сид. Вода наползает на первую ступеньку ведущей к реке лестницы, тихо бьется о подступенок второй. В одной из граней ряби вода попеременно голубеет, отражая яркое небо, и снова уходит в свинец. Смотреть на солнце широко открытыми глазами – больно. Из прищура солнце похоже на четырехконечную звезду. Оно вонзается в Неву, как нож в масло, проходит между нами, отрезая от меня, и Сида, и Сергея. Рядом качается ослепительно белый катер. Голос из динамика объявляет о том, что посадка закончена.

– Приехавший в эту страну должен уважать ее законы, ее традиции и ее историю. А все остальные, извините, понаехали, – произнося эти слова зло, Сергей звучит, как новичок, который больше «старичков» НБП хочет доказать свою злость и свою приверженность партии. – Правильно я говорю, Сид?

– Правильно говоришь, – добродушно соглашается тот.

По дороге отсюда к «Авроре» мы встречаем группу рабочих. Четверо сидят на корточках на деревянном настиле, засыпанном свинцово-серой пылью. Присыпанные той же пылью с ног до головы они похожи на свинцовые памятники. Я останавливаюсь, а национал-большевики идут дальше. Спрашиваю, откуда рабочие родом. Один из них – русский, другой – армянин, еще двое – таджики. Русский, сидя на корточках, держит в пальцах сигарету. Дым уносит вверх струйку той же рабочей пыли.

– Что ты думаешь про нашу партию? – спрашивает Сид, когда я догоняю его.

– Не верю ни в какой эффект от нее. Просто, наверное, хорошим пацанам нужно пройти через нее, принять форму, а потом идти и заниматься чем угодно.

– Равиль, ты слышал это?! – Сид окликает Равиля. – Она сказала… Марин, повтори. Она говорит, что у партии нет перспектив, – начинает он сам, не дождавшись, пока я повторю. – Ей кажется, что Национал-большевистская партия – это, грубо говоря, такой креативный инкубатор.

– Не надо. Вот этого я не говорила. У меня больше ассоциация со Спартой.

– Со Спартой? Согласен абсолютно, – довольно кивает Сид. – Я на последней акции был в футболке «Спарта».

– А еще мне не нравится то, что вы посылаете своих членов – молодых ребят – на смерть.

– Что значит – посылаем?! Человек, приходящий в НБП и осознанно понимающий, куда он пришел, не может быть тем, кого куда-то посылают.

– У тебя представления о нас, как о секте, – дополняет Равиль. – Я вступил в партию в шестнадцать, сейчас мне тридцать два, и я не собираюсь…

– Мы с Равилем тебе сейчас все объясним, – перебивает его Сид. – Был такой призыв маргиналов – тех ребят, которые не нашли себя в жизни вообще, которые хотели примкнуть и делать историю. Многие из них отошли. Самые смелые – они погибали. Но они осознанно шли на это.

– В шестнадцать лет можно принять смерть осознанно? А вам не кажется, что в шестнадцать может хотеться совсем не того, что хочется в тридцать или в сорок?

– Ты считаешь шестнадцатилетнего каким-то ущербным, – отвечает Равиль.

– Гайдар в шестнадцать уже командовал взводом, – говорит Сид.

– Страна переживала трагедию, – говорю я. – Во всеобщей трагедии люди быстро взрослеют.

– Это и тогда было личным выбором, – говорит Сид. – Можно было сидеть у бабушки в погребе, жрать щи, а вот мой дедушка пошел в партизаны в шестнадцать лет. Хотя бабушка говорила: «Не ходи! Не ходи!» – копирует бабушку Сид. – А мой дед в шестнадцать лет уже с ранением лежал.

– Если бы твой брат не пошел в вашу НБП, он был бы жив.

– Ничего подобного! Если бы мой брат туда не пошел, он бы нашел смерть в любом другом месте!
 

– Опиши мне ту ночь в избушке, – прошу Сида. – Там случилось что-то самое важное для тебя?

– Избушка… Она стояла в семнадцати километрах от ближайшей деревни. Только четыре раза за всю зиму шли снегопады. А так – солнце. За продуктами ходили на лыжах. Рубишь дрова, вот тебе печка. Три спальных места – доски, на них накинуты шкуры. Я вел дневник, в нем обращался к брату. Я только на Алтае узнал, что его из партии исключили. Он сам виноват, но для меня это стало шоком, и я перестал вести дневник.
 

Влетели эти персонажи в масках, бронежилетах и начали нас всех херачить прикладами. Потом: «Все руки за голову, на улицу». А на улице минус хороший. Мы в трусах и майках. Подходит один из московских фээсбэшников: «А что это они так стоят? На колени!»
 

– Ты бы от кого отказался – от брата или от партии?

– Я бы не отказался ни от брата, ни от партии. Как можно отказаться от брата? Ему можно только морду набить. Но, конечно, я переживал. Приехал Лимонов и сказал, что за ним была слежка… Тогда уже было понятно, что нас будут арестовывать. Уже кучу народа арестовали за попытку купить оружие якобы. И вот мы ждали. В ту ночь мы выпили и спать легли. И, смотри, значит, шесть утра… У нас была собака, она залаяла. Мы выглянули в окошко, а в избушке стекол не было, окна были пленкой закрыты. Видим – бежит какая-то группа людей по тропинке. Может, охотники? И один из наших пацанов – Дима – накинул на майку и трусы бушлатчик, валенки надел и… спас нас от очень неприятной процедуры. Потому что эти персонажи собирались открыть дверь и зашвырнуть пару световых гранат, чтобы оглушить. А тут он, они растерялись, говорят: «Иди обратно». Он так за голову схватился, возвращается, ну и матом… Влетели эти персонажи в масках, бронежилетах и начали нас всех херачить прикладами. Потом: «Все руки за голову, на улицу». А на улице минус хороший. Мы в трусах и майках. Подходит один из московских фээсбэшников: «А что это они так стоят? На колени!» Нас прикладами в спины, а мы уже от холода итак тряслись… Ты послушай, дальше будет очень сильный момент, – говорит Сид. Видно, что он, выставляя сейчас этот момент на мое обозрение, боится, что тот не будет по достоинству оценен. – Лимонов тоже в трусах на снегу. По периметру – куча фээсбэшников с собаками, по нам бегают точки красные – они расставили снайперов. И тут этот спрашивает таким голосом: «Кто из вас Савенко?» – «Я!» – Лимонов так руки за голову, – Сид закидывает руки за голову. – «Ну, че ты, Савенко, во Францию не уехал? У тебя же двойное гражданство!» Это при нас его хотели поломать. Как будто мы не знали, что у него двойное гражданство… Ты ощути этот момент, – останавливается Сид.

– Я ощущаю…

– И тут Лимонов так поднимает голову и говорит: «Я – русский патриот!» И у меня такой комок к горлу, и мурашки по всему телу… «Я – русский патриот». Я так посмотрел вокруг себя, насколько мог, на ребят, и я почувствовал такое единение до комка в горле – это же реально наш вождь. И после этого мне вообще ничего не было страшно. «Я – русский патриот»…

– Каким голосом он это сказал?

– Четким, Марин, четким. Это было очень сильно. Если бы я этого не услышал, я, может быть, из партии потом бы ушел.
 

«Аврора»

Серая «Аврора» похожа на макет. Мачта посередине палубы корабля, успокоившегося на вечной стоянке, выглядит как крест, на котором впоследствии распяли революцию. Солнце уже ушло с Невы, теперь оно гуляет бликами только на том берегу.

– Мы – не националистическая организация, – говорит Сид. – Мы – золотая середина между левыми и правыми.

– Тяжело, наверное, стоять на середине, – усмехаюсь я.

– А стоять вообще тяжело, – Сид закатывается смехом. – Вот смотри, мы пытались объединить правых и левых. Сейчас мы остались опять одни. Мы, как лакмусовая бумажка, которую опустили в стакан с этими персонажами. Мы проверили собой каждого… Координационный совет какой-то они собрали. Лимонов сразу говорил, что ни к чему это не приведет. И посмотри, как они сейчас бегут друг от друга. Они там все пересрались. С ними невозможно что-то делать, они… дохлые какие-то.

– Так вы левые или правые?

– Сейчас мы сделали левый уклон.

– А те люди, о которых мы только что говорили, они – русские?

– Я бы не назвал их до конца русскими. Мне кажется, что либеральной тусовке Россия не нужна. Им нагадить на Россию стопудово.

– Ты думаешь, они несут в мозгу четко оформившуюся мысль: «Как бы получше нагадить на Россию?»

– Иногда складывается такое впечатление… Давай про «Аврору». Значит, в то время между моим братом и предыдущим руководителем отделения была просто титаническая борьба за власть. И вот предыдущий руководитель исключил из партии меня, моего брата и еще несколько человек. Лимонов приехал в Питер разруливать эту ситуацию. Он с утра сходил к крейсеру «Аврора» и сказал: «Вы должны “Аврору” захватить. А разберетесь между собой потом. Сейчас задача такая». Изначальной идеей было спуститься в трюмы, забаррикадироваться там и вызвать полномочного представителя президента, вручить ему петицию. Все обрадовались. «Аврора» была самой первой акцией во всей политической жизни России. Сходили на разведку. Оказалось, что внутри забаррикадироваться невозможно. Тогда решили залезть на мачту и оттуда все скандировать. Ну и значит, заходим мы на палубу, – привстав на цыпочки, Сид делает несколько крадущихся шажков по асфальту. – Идем по палубе такие сосредоточенные, а там веревочка такая, – Сид соединяет собранные в цыпочку пальцы рук и разводит их, показывая веревку. – И матросик такой. Мы все так эту веревочку перешагиваем, – Сид задирает одну ногу и опускает на место. – Он так одного взглядом проводил, второго, третьего, а на десятом уже говорит: «Сюда нельзя». А Андрей, мой брат, ему говорит: «Это захват». А он такой: «Понятно», – Сид поворачивается ко мне спиной, топает на место и говорит. – И он пошел к капитану с такой рожей, как будто «Аврору» каждый день захватывают. Мы залезли на эту… на смотровую будку. А там еще крыша такая – кирдык. За мачту взялись. Сам не знаю, как залезли…

– Нацбольское чудо, – усмехаюсь я.

– И, короче, давай орать: «Смерть чеченским террористам!»

– Какой-то мелкий лозунг для «Авроры».

– Равиль, ты это слышал?! Марине кажется, что наш лозунг был мелким. О-хре-неть…

– Это был девяносто шестой год, – говорит Равиль. – Когда Лебедь подписал этот позорный мир.

– Давай не будем обсуждать лозунги, – говорит Сид. – На то время это был хороший лозунг… На следующей день все репортажи вышли с одним и тем же заголовком – «Что сегодня снилось крейсеру “Аврора”?». А снились «Авроре» национал-большевики.

– А национал-большевикам что снилось?

– А этого я тебе не расскажу, потому что ты все напишешь, – отвечает Сид. – Нас оттуда забирал ОМОН. Им позвонили, сказали, что «Аврору» захватили нацисты. Приехали омоновцы в бронежилетах, в касках, с автоматами, на двух автобусах – Ёкарный бабай! Нас попросили спуститься. Мы спокойно спустились, сели в автобус, а там такой главный их… А ты помнишь, Равиль, у них тогда еще каски были зеленые военные и щитки – покоцанные, алюминиевые, дурацкие. Мы спустились, они даже не ударили никого. И вот этот главный – он был с такой русой бородой – сидит, смотрит на меня, улыбается. А я тоже смотрю и думаю: «Б…дь, кого он мне так напоминает?» Потом один так на нас оборачивается: «А вы служили? Вам слабо. Долб…бы». А с бородой ему: «Ладно-ладно. Еще отслужат». Потом нас привезли, и бородатый говорит: «Все, приехали. Давай-давай, ребята, проходи в тюрьму». И тут я врубаюсь, что он – мой папаша вылитый, только мой без бороды… А вообще, Марин, ты спрашивай. Я тебе много чего могу рассказать, – говорит разошедшийся к концу прогулки Сид.

– Я хотела, чтобы ты мне рассказал про одну неизвестную акцию, связанную с Матвиенко. Это же ты бросил в нее бумажками.

– Что значит – бросил в нее бумажками?! – орет Сид. – Этой скотине дали по морде! А я раскидал листовки.

– Вот… И зачем вы били женщину?

– Равиль, – слабым голосом зовет Сид. – Ты это слышал – «женщину»? Какая женщина?! Где там женщина?!

– Мы всегда выдерживали стиль, – замечает Равиль. – Матвиенко была женщина.

– Да, – соглашается Сид. – Я специально пошел с девушкой туда, с Наташей Луковниковой, мы прошли по липовому удостоверению журналиста, которое я за бабки сделал. Такие тогда были зеленые, разворачивались, как полотенца. Значит, мы пришли в этот Горный институт, где конференция эта проходила. Я такой разворачиваю удостоверение – «пр-р-р-р», и говорю: «Со мной еще фотограф», – и Наталья показывает чехол от мыльницы, а он был пустой. А мне: «Ой, вы знаете, вот женщина только что отошла, а я пропустить не могу… Вы должны были быть в список внесены». А я такой: «И что мне теперь – тут стоять, ждать?!» – строгим басом спрашивает Сид. – А еще Наташа такая – с цветами. «Ой, ну ладно, идите». Я же говорю – нацбольское чудо. Мы прошли, там куча камер, Матвиенко – довольная, сволочь. Начинает вещать свою фигню про то, какая она вся офигенная. А там зальчик такой небольшой, аудитория сидит. А я еще ручку с блокнотиком взял, сижу, делаю вид, что записываю, журналиста изображаю, фэсэошники ходят. Смотрю – Наташа как-то нервничает. Думаю: «Ударит, не ударит? Ударит, не ударит..» И, значит, Матвиенко идет так, и Наташа все-таки как подскочит… А я думал – не подскочит, не сможет… И ей так цветами по морде – «БАМ!». Я листовки достаю: «Нам не нужен такой гурберна…» «Па-бам!» – меня мордой в пол. Не успел даже докричать. Наташу – тоже. Матвиенко так шарахнулась… Мне так приятно теперь вспоминать ее рожу испуганную. Ей никто никогда так не делал. Так, чтоб эта сволочь могла почувствовать, что она… скотина. Ее так под руки подхватили и вывели. А нас с Наташей положили. Журналистов просто сгибали и отнимали кассеты. Только у одного рен-тэвэшника две было, он одну отдал. Сюжет молниеносно показали по «РЕН-ТВ», но в редакцию сразу пришли и отняли эту кассету. И все – этого как будто и не было никогда. А нас отволокли в туалет и там херачили. На мне сидел человек и херачил по голове пистолетом.

– А у тебя что, череп железный?

– Нет, просто херачить можно по-разному. Залетел чувак: «Ты на кого прыгнул, сука?!» «Бух-бух-бух» – наотмашь. Потом нам пятнадцать суток дали за это…

– Для нее, наверное, это стало тяжелым моральным потрясением, раз она захотела, чтобы никто об этом никогда не узнал, – говорю я.

– Они все хотели узнать, кто меня послал, – говорит Сид. – А меня никто не посылал. Я – сам.
 

Соборная мечеть

– По Гумилеву, пассионарность – это мутация, – говорит Равиль, когда солнце уже село, и мы, еле волоча ноги, той же компанией тащимся по остывающему асфальту. Понуро опустив голову, рядом идет Сергей. В свете надвигающейся белой ночи, когда мне не мешает солнце, я наконец могу разглядеть, кого он весь день напоминал мне – худой, высокий, загорелый и, в отличие от Сида и Равиля, еще и злой. Спекшегося на жаре работящего русского крестьянина, с утра до заката убиравшего урожай. Сильно обозлившегося от солнца и тяжелой работы. И руки его висят по бокам так, словно в венах его, запаянных нацбольсикими татуировками, гудит большая усталость.

– У меня своя собственная космогония, – продолжает Равиль. – Я поклоняюсь солнцу.

– Это очень по-славянски, – замечаю я.

– Не только по-славянски, это очень древнее просто. Вот Гумилев пишет, что такое пассионарность. Это, грубо говоря, на Солнце происходит вспышка, солнечная радиация достигает поверхности Земли и влияет на определенные скопления людей. Они мутируют под ее воздействием. Происходит пассионарный всплеск.

– Тебя можно назвать заряженным солнцем?

– Его солнечным зайчиком можно назвать, – смеется Сид.

– Меня можно назвать зараженным солнечной радиацией, – говорит Равиль.

– А солнце разумно? Или ему все равно, кого ударить?

– Ему все равно, – отвечает Равиль.

– Просто кто-то подвержен этому, а кто-то – нет, – говорит Сид. Это как с алкоголизмом. Почему часть русского народа может пить, сколько влезет… Это я, – он смеется. – А другая часть пьет и спивается. Все дело в том, что в части русского народа есть финно-угорская кровь, эти спиваются. Также и с солнцем. Одни подвержены солнечной активности, другие – нет. Я тебе скажу одно… Национал-большевизм – это больше, чем идеология. Это собрание таких людей…

– Солнечных? – усмехаюсь я.

– На самом деле. Да, мы сремся между собой, разборки происходят в партии. Но спасибо Лимонову, что он нас всех собрал.

За поворотом показывается мечеть. Сид в это время рассказывает, как он убегал от полицейского с последнего «Марша несогласных».

– А он дэпээснику такой: «Держи!» Тот встал с палкой. Я так нырнул ему под руку и рванул. Одну улицу пробежал, вторую. Бегу, и мне так кайфово, думаю: «Ни фига себе, как я бегать умею, и отдышки нет». И тут он мне – «бац!» – по ноге. У меня полкеда слетело. Я: «Все. Ладно-ладно. Пойдем обратно». И этот говорит мне, гнида эта лет двадцати пяти: «Х…во бегаешь». Я так обернулся: «Ты че, ох…л? Мне тридцать шесть лет, я вешу сто пять килограммов, у меня пузо вон какое. Я два квартала проскакал, ты меня не догнал». Х…во бегаешь… Вот скотина! Чмошник, б…дь, – Сид внезапно умолкает, его голубые глаза круглеют. – Она же самая офигенная, – с мягкой любовью в голосе говорит он, глядя на коричнево-голубое некрасивое здание мечети. – Она же самая лучшая.

– Да она уродливая, как не знаю что, – говорю я.

– Ни фига себе! – кричит Сид. – Там каждый изразец моим потом полит! Вон видишь те, что сбоку?! А уголки?! Ты на уголки посмотрела? Я всю эту мозаику сам в печи укладывал. Там пятьдесят градусов жары! Каждый изразец вручную расписан. Она же вся… такая… – Сид крутит толстой рукой в посеревшем воздухе, подбирая слова, – законченная. Че ты? Я не люблю черножопых, но я люблю эту церковь.

– Вообще-то, это мечеть.

– Да-да-да. Самая офигенная из всех мечетей. Ты просто не представляешь! Это же великий труд… Марин, а еще хочешь секрет скажу? Короче, как с Московского вокзала пойдешь, ты – немножко в уголочек и правее. Там есть церковь Феодоровской Божьей Матери. Каждый изразец там я в своих руках держал. Там Стратилат и Евпатий в полный рост, иконы держат, – Сид поднимает руки и показывает мне, как они держат иконы. На одной руке под сгибом – серп и молот. – Короче, там в башке у Стратилата с задней стороны написано: «НБП»…
 

См. также:

100 лет возвращения. 1913-2013: изменились ли главные русские вопросы

Неонацисты против мульти-культи. Почему правительство Германии опасается суда по делу ультраправых ксенофобов

Если завтра каникулы. Как в лагере юных казаков реанимируют военно-патриотическое воспитание

Пельмень патриотизма. Пять дней работы «под прикрытием» в столовой металлургического комбината

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение