--

Писатель с проломом

Как живут в Харькове люди, которые умерли на информационной войне

На Украине есть очень спокойный, но самый надломленный город. Харьков одной своей половиной за Новороссию, а второй за Майдан. Если начать делить поровну, все придется пилить пополам: и центральную площадь, и гражданские права, и монументального Ленина. В этом городе живут талантливые писатели и поэты, половина которых тоже за Новороссию, а вторая за Майдан. Среди них великий, как говорят, украинский поэт и писатель Сергей Жадан, автор бестселлера «Ворошиловград». На одном из митингов ему в драке проломили голову. Так он и живет. И думает, что делать ему и другим украинцам и русским со своей проломленной головой

Юлия Гутова поделиться:
5 июня 2014
размер текста: aaa

Царь-памятник

Сергей Жадан, гордость и надежда украинской литературы, выступал и стоял на всех возможных Майданах.

— Вот, например, я поддержал людей, которые хотели демонтировать памятник Ленину, — он ведет меня по Харькову к огромной площади Свободы. Говорят, самая большая в Европе, только это неправда. Вдали на постаменте виднеется каменный вождь. — У части горожан это вызвало энтузиазм. А у другой…

Затея с демонтажом Ленина вызвала недельное противостояние: харьковский антимайдан защищал памятник, а майдан хотел снести. Закончилось тем, что Жадану в драке проломили череп.

Сергей Жадан — один из виднейших писателей постсоветского мира, ему прочат Нобелевку. У него модная стрижка: короткий затылок, длинный чуб; хулиганская походка, кеды и джинсы.

— А зачем вы хотели демонтировать Ленина?

— Ну, потому что, я считаю, ему не место в городе Харькове. Но многие оказались не согласны.

— Их можно понять. Все-таки снести памятник…

— А этот Ленин самый большой в Европе. Его физически невозможно было снести.

Пауза.

— Ха… — какая-то часть Жадана начинает нервно похохатывать откуда-то из живота. — Ха-ха… Да! Невозможно. И мы на следующий день сказали, что не будем его трогать. Я много раз заявление об этом делал — что все, давайте жить дружно. Но никто уже слушать не хотел.

Пауза.

— На самом деле, — Жадан приосанивается и делает такое лицо, озабоченное и серьезное, как у монументального Ленина, — это вопрос политтехнологий. Когда населению вкладывается в голову, что самая главная проблема — это памятник. И все начинают так воспринимать. А я на самом деле не думаю, что это главная проблема.

— Но это же вы хотели его снести.

— Да. Я и сейчас хочу…

Крошка Ленин

Желание местного майдана снести Ленина тут же породило мощный антимайдан, который собрался памятник защищать. Желто-синих оттеснили к зданию Дома советов, где они в итоге и просидели неделю. И с ними Сергей Жадан — уговаривал пойти домой и жить дружно. Но прошла неделя, обстановка накалилась, антимайдан разросся и пошел штурмовать Дом советов, чтобы выбить оттуда «бандеровцев». Был погром, Жадана избили, и он потом долго лечил трещину в черепе.

— У тех, — рассуждает Сергей, — кто был в Доме советов, и у тех, кто его штурмовал, одни и те же проблемы. Я всегда это говорил. Но… Вот я никогда никому по голове не давал. Для меня это принципиально. Считается, что люди, которые первыми поднимают руку… у них… как бы больше моральной ответственности. Не?

Мы уходим с площади в парк. Тут детская площадка и маленькая блестящая раскрашенная статуя — пухлый, златокудрый, в голубеньких сапожках, детсадовского возраста Ленин.

— Просто ты меня бил, — Жадан делает невинное лицо, как у маленького Ленина, — а я тебя нет. Это разные статусы. Ну согласитесь! Мне эти оружия, стрельбы… Мне все это кажется не-пра-виль-ным. Но нужно защищать свои идеи.

Доктор Бармалей

Прячась от жары, Сергей Жадан в своем любимом баре потягивает из большой кружки светлое пиво.

— Зачем нужны идеи, которые заставляют людей убивать друг друга? Вы читаете стихи на митингах, вдохновляете их всех.

— Потому что идеи — это не какая-то блажь, которую ты придумываешь, оттого что у тебя есть выбор, — внезапно он становится грустным. — Ты живешь в стране, да. Вот вы с детства читали какие-то книги, вас чему-то учили, вас воспитывали. Ну, нас воспитали, у каждого из нас своя система моральных критериев. И если ты считаешь что-то плохим, ну как ты заставишь себя признать это хорошим?

— То есть все вокруг сложилось так, что вы не можете поступать иначе?

— Да. Просто потому, что я такой человек. Я человек, который читает стихи на Майдане! Действуя иначе, я, наверное, буду действовать вопреки себе. Я буду терять себя. Для меня написание стихов, процесс — это все, а конечный результат — это, в общем-то, ничего. Мне нравится это делать, мне нравится находиться в процессе.

— То есть результат вы не контролируете.

— Конечно.

— И поэтому кто-то может присвоить ваш результат, забрать для своей выгоды.

— Может, да. Но я как писатель оставляю возможность диалога… с читателем, который ко мне обратится с вопросом. Ну конечно, а как иначе? Вот делаете вы, скажем, мобильный телефон и при этом понимаете, что он позволяет навести ракету. Как Дудаева убили? Вот и я оставляю себе свободу выбора. Ведь на самом деле это выбор — оставаться честным с собой или не оставаться. И если ты откажешься, ты предашь свою систему ценностей. Возможно, она неправильная. Возможно, она иллюзорна. Но она моя. Я с ней сжился. Мне сорок лет, и менять взгляды… Можно, конечно. Но радикально отказываться от всего в сорок лет… Кто готов к этому? Я не готов. О, мой любимый мультик!

Плазма на стене бара показывает «Доктора Айболита». Поет усатый Бармалей. Жадан улыбается:

— Мне нравится Бармалей. Вы замечали, это тип таких романтических пиратов? И «Остров сокровищ» тоже. Это ведь все один режиссер снял — Давид Черкасский.

— Пират, — говорю, — он же плохой.

— Но он же не совсем пират, он романтический пират. В том-то и дело, — Сергей подпирает кулаком подбородок.

— Он крадет маленьких детей.

— А потом всех освобождает, и всем хорошо. Это такое… как бы зло понарошку.

Барышня с овчаркой

— Мы с Жаданом антиподы, — бурно реагирует поэт и писатель Андрей Дмитриев. Они работают в одном городе, но Сергей — литератор украиноязычный, а Андрей русскоязычный. Дмитриев консерватор, Жадан бунтарь. И вообще весь Харьков сейчас расколот на тех, кто за «пророссийский антимайдан» и кто за «проукраинский майдан». Друзья ссорятся, семьи расходятся, Дмитриев с Жаданом были хорошие знакомые, а теперь избегают встречаться. У Дмитриева военная выправка, тонкая шея и выпуклый, как у Ленина, лоб. Мы опять на площади Свободы.

— Когда они хотели снести памятник Ленину, вот тут, на постаменте, — Дмитриев показывает рукой, — стояла их барышня. С овчаркой. И отпугивала, значит. А наши какие-то девушки… пришли упрашивать. Вплоть до того, что одна из них встала на колени и попросила не делать этого.

— На коленях просила не сносить Ленина?

— Не, ну снести его они никак не могли: он самый большой в Европе, для этого надо было технику подгонять.

Андрей оглядывается, проверяет, на месте ли Ленин.

— Они его раскрашивали! Я сам не видел — когда  пришел, люди уже все отмыли. Но они над нашей девушкой, которая просила не трогать памятник, посмеялись. Поржали в ответ. И тогда же все случилось. Подошло еще несколько человек, которые стали спорить. Стали собираться люди. Какие-то бойцы первые появились… В общем, барышню, которая стояла на постаменте, — сбросили ее за… за этот самый поводок, за овчарку. Ну, сбросили оттуда.

— Жестковато.

— Ну. С овчаркой же вместе, — веско аргументирует поэт Дмитриев. — С овчаркой!

Бла-бла и мир

Отдельный кабинет в баре на улице Красноармейской, душновато. За столом друг напротив друга сидят литераторы Андрей Дмитриев и Сергей Жадан. Я попросила их встретиться, и они пришли, чтобы говорить о важном.

У «прорусского» Дмитриева очень большие глаза. «Проукраинский» Жадан с ангельским видом пьет зеленый чай из белой чашки.

— Есть фотографии, — говорит Дмитриев, — на которых заснято, как ваши стреляют по площади из Дома советов.

— А я видел фотографии, — говорит Жадан, — на которых с площади стреляют по Дому советов. Каждый видит те фотографии, которые хочет увидеть.

— Вполне вероятно. Но в Доме советов была «сайга».

— Не видел.

— Была. Была!

Некоторое время литераторы спорят, была ли «сайга».

Вдруг Жадан заявляет с убийственной вежливостью:

— Извините, я вас перебил.

И молча откидывается на спинку дивана.

А Дмитриев принимается торопливо говорить. Перечисляет, что он слышал от Жадана и чего не слышал. Что покоробило в том, что слышал, и что покоробило в том, что не слышал. Что было позорным для харьковчан. И что не было позорным. И почему он это считает позорным, а то не считает. И как на все реагировали журналисты. И кого из них вообще можно назвать журналистами…

Выражением лица Жадан напоминает маленького Ленина. А Дмитриев говорит взахлеб, будто от этого зависит его жизнь. Кто во всем этом виноват? У кого какие шансы на выборах? Каково сейчас бюджетное распределение средств?

Через три часа оба надевают лица людей очень старавшихся и выполнивших, хоть и без результата, свой долг.

Дмитриев рассказывает, что несколько десятков его соратников были незаконно задержаны и сейчас находятся в СИЗО. Напоминает, что Жадан обещал защищать всех несправедливо арестованных. А защищает только своих. Жадан соглашается, что да, он так говорил, и надо выполнить обещание.

— Может, я вам напишу, и вы мне информацию про них скинете? — с тяжелой улыбкой говорит Жадан. — Или я оставлю свой контакт, и вы мне напишете? Когда у вас будет время.

Тон такой, будто Жадан надеется, что времени у Дмитриева не найдется.

С серьезным отстраненным лицом выдающийся литератор берет салфетку. И на краешке мелким почерком запечатлевает свой длинный электронный адрес. Салфеточка тоненькая, хлипкая. Дмитриев берет ее, пытается разглядеть адрес. Сворачивает треугольничком, кладет в портфель. Кажется, он не очень-то хочет, чтобы Жадан решился вызволить из СИЗО сторонников антимайдана.

Человек в раздрае

— Эти изменения… — харьковский литератор Станислав Минаков сидит на лавочке в парке. Он за Новороссию, из той же литературной тусовки. Я просила и его прийти на встречу с Жаданом, но Станислав отказался, потому что «говорить уже не о чем». — Изменения по капле — они произошли с людьми, которые меня окружают. С которыми я думал, что я одно. С которыми мы тридцать лет росли вместе. В одной стране. Мы ходили в походы. Потом переженились, у кого двое детей, у кого трое, у кого четверо. Перекрестили детей. Все кумовья и родственники, тысяча первая песня у костра. На майские праздники, на Пасху сто сорок человек — взрослые, дети — концерты, спектакли, всегда весело. Прогулки, природа, море в Крыму…

— И теперь вы с ними поссорились?

— Со многими.

— Как же это получилось?

— Ну, это так не расскажешь. Началось с 2004-го. Когда мне позвонили и сказали: «А мы тут на Майдане, штурмуем Верховную раду». Я их спрашиваю: какого хрена вас вообще туда понесло? Все же бизнесмены… «Ну как, мы за все хорошее, против всего плохого! Мы тут ломимся, срываем двери». Я спрашиваю, а какого хрена? Вам разве плохо было? У всех по несколько автомобилей, крупные фирмы. Тогда еще Кучма был. «Хуже быть не может!» Потом убедились, что может: провал экономики при Ющенко, в тартарары вместе с Юлей… Потом Янукович пришел. Снова начинаются стояния эти на Майдане. За все хорошее. Звоню одному своему другу, тоже бизнесмену, с русской фамилией. Своему куму. Два его сына от первого брака — мои крестники. «Ты ж понимаешь, — говорит он мне, — работать при Януковиче было невозможно. Хуже быть не может!»

Станислав отворачивается от меня и начинает кричать в пространство:

— К власти пришли бандиты! Кровопийцы! На мой взгляд, это просто… бесы! В парадигме Достоевского или православной, как хотите. В том, что это боевики, подонки, человеконенавистники, — в этом у меня никаких сомнений нет. Это абсолютно антирусский проект, и направлено все просто на уничтожение русских людей!

Он оглядывается. В парке плещет фонтан. У газона стоят выпускницы в коротеньких шортиках, по команде улыбаются — позируют фотографу. Станислав смотрит на них. Перестает кричать.

— Не могу сказать, — говорит, — что я абсолютно психически здоровый человек. Я такой возбy`жденный, как менты говорят. На этой теме невозможно не рехнуться. И такая ругань была с друзьями! Слава богу не с родственниками. Вся жизнь вместе прошла. Казалось, что мы одно. Ешьте и пейте одно, думайте одно и будете одно. Оказывается, ни фига! Ничего подобного. Оказывается, они мне говорят: «Ты не любишь Украину и никогда ее не любил», «Ты враг Украины». Я говорю: секундочку, кто это вообще определил? Почему вы решили, что вы патриоты, а я нет? Мне приятель-охотник говорит: «Да я возьму ружье, пойду москалей стрелять!» Я ему: ну застрели свою жену. У него жена русская из Белгородской области. Застрели жену и сына, говорю. Это было месяц назад, тогда еще можно было разговаривать. Но прошли точки невозврата. Одесса. Расстрел в Мариуполе. Идет намеренное какое-то провоцирование на убийство мирных граждан. И тогда ненависть вскипает, ярость благородная, — ставишь себя на место близких, у которых сожгли и уничтожили… Ну-у-у, это единицы, дико продвинутые по духовной линии, которые скажут: «Бог дал, бог взял». А я человек далеко не безгрешный. Я нервный, эмоциональный, как все литераторы. Все это очень трудный, умонепостижимый вопрос, почему так происходит…

Станислав будто пересказывает, как ему вырвали печень, и объясняет, что сильно болит. Потом опять отворачивается.

— Но вы, московские, нас никогда не поймете. Я, например, в Белгород когда приезжаю к матери, вижу абсолютно стеклянные глаза. Это ж невозможно. Пока тебе не отшибут мозги и душу, ты никогда не поймешь, что происходит с человеком. Бродского вот процитирую: смерть — это то, что происходит с другим. Будем стоять вдвоем, выстрелят, упадет человек, я ж не пойму вообще, что с ним произошло. То есть я буду понимать умозрительно, что в нем пуля и он умер. Но пережить это я буду не в состоянии! То же самое и здесь. В Белгороде они сидят там в восьмидесяти километрах, куча моих друзей, в школе вместе учились, колледж заканчивали… И тоже неадекват. А про Москву я вообще молчу.

Лицо у него по-детски жалобное.

— Говорите «стеклянные глаза», а на меня ни разу не посмотрели.

— У меня сил нет, — Станислав смеется.

— Вы жалеете, что с Харьковом не произошло то же, что с Донецком, Славянском, Луганском?

— Да, я жалею.

— Там же погибли люди.

— Люди погибли и в Великой Отечественной войне. Дальше?

Харьковские рассказы

Вечером после разговора с Андреем Дмитриевым Жадан сидит в подвальчике танкостроительного завода им. Малышева на репетиционной базе группы «Собаки в космосе», с которой выступает. Больной и какой-то пришибленный, на салатовом диване. Напротив заснувший монитор компьютера с психоделической заставкой. Разноцветные полосы расползаются по черному фону, переливаются, тают. Состояние отупения. Смотрим в монитор.

— Вот книжка журналиста Сергея Потимкова, — хрипло говорит Жадан. — Он пришел к нам на митинг. Ска-зал, что за Майдан, но против евроинтеграции. И его освистали.

— За то, что он против евроинтеграции?

— Ну да.

Помолчали.

— Он человек с позицией. Да я и сам того же мнения. Он причем стоял, объяснял, почему он так считает. Но его никто не хотел слушать.

— А что была за… толпа?

— Наша, майдановская. Нормальные люди. Много интеллигенции, студентов.

— И они тоже свистели?

— Хо-о-о… — Жадан глубоко вдыхает и словно сдувается, сгорбившись на диване. — Да. И они тоже свистели.

Помолчали. По черному монитору ползет лиловая полоса, становится канареечно-желтой, потом бирюзовой.

— Встреча с Дмитриевым, — признается Жадан, — мне мозг высосала.

— Люди, — говорю, — в этом городе теряют адекватность.

— Коммуникационную адекватность. Андрей хотел сказать все. Все, что за эти полгода надумал, увидел, пережил. Но вы же понимаете, что Андрей Дмитриев — воспитанный, интеллигентный человек. Эрудит. Поэт. Не то что какой-то там ватник. Интеллигентный человек.

— Хо-о-о…

— Идет война на юго-востоке. — На психоделическом мониторе появляются новые вырвиглаз-полосы. — В этой ситуации, понятно, если новый президент Украины выступит с инициативой дать русскому языку статус государственного, будет война, — Жадан делает паузы, будто к чему-то в голове прислушивается. — А не даст? Ха-ха! Бу-у-удет война!

Какое-то время кто-то истерично похохатывает у него в животе.

— Ну да, это вопрос юридический: как пожимать руку террористу? А с другой стороны, те граждане Украины, которые сейчас воюют вроде как за присоединение к России, — они тех украинских солдат, которые туда пришли, тоже считают террористами. Наверное, они искренне считают, что пришли каратели. И столько версий — будто там воюют и просто русские солдаты, и казаки с Кубани, и чеченцы. Если версий столько, думаю, ни одна из них не соответствует правде. Или вот у нас здесь была ситуация на улице Рымарской: стреляли, двое погибло. И тоже — пророссийские демонстранты говорят: фашисты напали на мирных. А эти — что на них напали пророссийские фашисты. На самом деле вопрос это темный, как что происходило, как развивалось… Я пытался реконструировать. Но они сами — те, кто там был, — не понимают, что именно произошло.

Лирика

Солнечный полдень. Жадан сидит у завода им. Малышева. Тут делают танки для России, Ирака, Ирана, Саудовской Аравии, а может, и еще для кого. Сергей сидит на бетонном парапете, потому что ребята-музыканты из группы «Собаки в космосе» еще не пришли, и держит в руках купленный только что на развале винил: группа «Кино» и «Джетро Талл». Фронтмен последней, говорят, был клевый мужик, но в пятьдесят пересмотрел свою жизнь, сделал операцию и стал женщиной. Рядом к прохладному в тени асфальту прижимаются две пыльные дворняги. Псы заранее делают сиротливые морды, чтобы жалко было пнуть, если что. Жадан говорит, что его не будет в Харькове в день выборов, он улетает на выставку в Берлин. Такая работа. Потом в Харьков, в Варшаву, снова в Берлин, а потом собирался в Донбасс… А вот получится ли, теперь неизвестно.

— Думаете, Андрей Дмитриев полез бы в драку?

— Ну, как и любой другой. Если бы моих друзей били, думаю, я бы тоже… заступился, защитил. Ну а как? Тем более что… Ты знаешь, что это справедливо.

— Даже если все это безумие.

— Ну да. Ну а как?

Писатель Жадан болтает ногами в кедах, сидя на бетонном парапете.

— Люди всегда требуют ответа! Ты за День Победы или против? За русский язык или против? А если есть какие-то различия, то как-то не верят, — Жадан прищуривается на меня хитро, по-бандитски, а может, это просто от солнца. — Как же так: ты, например, говоришь по-украински, но не против русского. Это неправильно!

— Когда вы начали разговаривать на украинском?

— Я сам с Донбасса, приехал в Харьков учиться на кафедре украинской словесности. А здесь не всегда было как сейчас, когда каждый говорит что хочет. Четко ощущалось, что украинский язык ущемляется. Я чувствовал, что это неправильно. Был внутренний конфликт — такая шизофрения, когда все время думаешь на одном языке, а говоришь на другом.

— То есть это из чувства протеста получилось?

— Ну, в частности, из протеста. Потом протестный подтекст ушел.

— А сейчас вы думаете на украинском или на русском?

— И на том и на другом.

— И это не шизофрения?

— Ну, знаете… Это уже не бунт против мира. Мне сорок, все уже на своих полочках лежит. У меня прекрасные отношения и с украинским, и с русским. И никакого внутреннего конфликта.

В Харькове есть книжный магазин, где все говорят на украинском и продают много украинской же литературы. Тут Жадан проводит встречи с читателями. Здесь же проходило заседание Форума Евромайданов.

— Мы разговаривали, — вспоминает Жадан, — и тут в коридор ворвались те, кто против Майдана. Их было человек двадцать, и они друг другу мешали. Поэтому охраннику удалось их остановить. Они ему глаз выбили, сломали нос. Весь коридор был в крови.

Пауза.

— Потом люди снизу подтянулись, начали газом их…

Пауза.

— У нас как раз тема круглого стола была — гражданское общество.

«Дыц, — звучит в репетиционном зале, — Дыц. Дыц-дыц-дыц-ды… Моя мама лежит в африканской земле! И я там был героем Сомали… И потому топлю американские корабли!» «Собаки в космосе» играют, а Жадан в микрофон поет на украинском языке хулиганским голосом про сомалийского пирата.

— Самый страшный фильм, который я посмотрел в детстве, назывался «Заклятие долины змей»! — говорит гитарист Андрей Пивоваров в перерыве и делает большие от ужаса глаза. — Там был такой злой чувак, который стал на глазах превращаться в монстра… Я не мог на это смотреть, закрыл глаза, но мне одних звуков этой сцены хватило: «О-о-охо-о-о!» После этого мама мне по три футболки за ночь меняла: я потел от страха. Я, блин, вообще ночи не спал. А я ведь даже не видел — только слышал! А посмотрел потом лет в двадцать пять и думаю: ешкин кот, шо я там испугался?

— Вот и с политикой, — отзывается кто-то, — так же.

— Я у себя на страничке украинский флаг повесил… — удивленно продолжает Андрей. — Мне друг написал, что я майданутый бандеровец, и удалил из друзей.

— Психоз…

— Может, что-то на солнце?

— Это Воланд посещает нас!

— А вы знаете, Юля, мы решили, что Майдан подстроил Путин.

Хохот.

Репетиция закончилась. Музыканты стоят вокруг меня задумчивые и серьезные.

— А чего, — спрашивают они меня, — хочет Путин?

И терпеливо ждут ответа.

Один вечер Сергея Викторовича

В любимом баре Сергея Жадана с ним за столом сидят поэт-эрудит Илья Исаакович, красивая доктор философии Таня, музыкант Вася, координатор Майдана бизнесмен Иван. Обаятельный Жадан подпирает кулачком подбородок, и все тают. Приосанивается — все смотрят с восхищением.

— Вот Вася, — рассказывает Жадан про друга, — получил по голове как главарь бандеровцев, когда была потасовка в здании администрации, — Вася и Жадан смеются. — Сначала я получил как главарь бандеровцев. Потом меня вывели, и Вася как главарь бандеровцев получил.

— Хорошо, — говорит Таня, — что вы смеетесь.

— Над глупостью, — Жадан резко стареет, — надо смеяться.

Жужжат веселые пивные разговоры. Жадан делает лицо монументального Ленина и рассказывает, как они пообщались с поэтом Дмитриевым. Как не состоялось понимание и как он, Сергей, старался.

— Я даже потом к нему подошел, — говорит Жадан, делая лицо уже как у златокудрого Ленина, — и сказал: «Если вы можете отстраниться от этих претензий, которые у вас там… Давайте вместе делать дело!»

Все кивают: «Да, ты молодец!»

— Я ему контакты свои оставил. Но очень сомневаюсь, что он напишет.

Все качают головами: «Да, они там совсем озлобились!»

Вдруг Жадан осекается. Смотрит перед собой удивленно, будто увидел что-то странное, не очень приятное, даже грустное. Друзья щебечут, какие они молодцы, какой он молодец… Вокруг гомон. Пиво. Кант. Стихи. Религия. Гражданское общество. Наш Жадан.

— Вас все время, — говорю, — защищают.

— Очень удобная позиция. Правда?

— Да.

Он еще немного смотрит в пространство перед собой.

— Юля, здесь, за этим столом, все ранены. Вы это заметили?

— Да. И вы ранены тоже.

— Да, и я.

— Только не умирайте.

— А я уже умер. Я был ранен одним из первых и давно уже мертв.

P. S.

— Наверное, через много лет, когда все это закончится, если я доживу, то напишу, что здесь было и что еще будет, — говорит днем за пивом веселый Жадан. — Сейчас об этих вещах писать немного неэтично. Потому что все еще продолжается. Но с точки зрения литературы это просто что-то невероятное! Столько характеров, столько… сюжетов.

— В этой книге будут хорошие и плохие?

— Не, там все будут плохие. Когда льется кровь, не бывает хороших.

Возвращаюсь в Москву, а в электронной почте письмо Станислава Минакова: «Юля, вы же поняли, что мы с Дмитриевым поэты, тончайшие лирики? Я не шучу, я сейчас совершенно серьезно».

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
terkin v 31 октября 2014
Жадан, здесь представлен незрелым, поверхностным, сорокалетним подростком,легкомысленным, местами истеричным. И это -- "надежда и гордость украинской литературы"??
Романов Рома 25 июня 2014
Зачем же такой поклёп несправедливый на Иэна Андерсона (лидера Jethro Tull)...
Yandex mikeb2006 16 июня 2014
Этот ваш Жадан - натуральный фашист. Идеолог той вакханалии, которая происходит сейчас.
Это ложь, что Харьков поделен пополам, тех кто поддерживает переворот в 10 раз меньше, достаточно посмотреть сколько людей выходило каждое воскресенье в марте, апреле, пока антифашистское движение не было обезглавлено и не ушло в основном в подполье.
Это ложь, что ему проломили голову - максимум, рассекли кожу, это было 1 марта при освобождении облгосадминистрации, которую заняли его адепты и неонацисты из правого сектора и "Патриота Украины", те кто сейчас составляет костяк неонацистского батальона Азов.

Ну дальше не буду комментировать.
Если всего лишь в первом абзаце текста я нашел столько "неточностей", можете представить, сколько их можно найти дальше.
Yandex msk01 22 июня 2014
mikeb2006: Да, конечно. Все, кто говорит по украински (думать на языке, выдуманном австрийским генштабом никто не может, это же понятно), все, кто вешает украинский флаг у себя на страничке, все, кто считают, что Украина и без России прекрасно справится - они, конечно, ФАШИСТЫ ГИТЛЕРЫ УБИЙЦЫ ДЕТЕЙ ЧТОБУВАСЗЕМЛЯГАРЕЛА ПАПРОБОВАЛИ БЫ ВЫ ЭТО ЗДЕЛАТЬ В МИЧЕТИ!!!
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение