--

Бабай и люди

Образ маленького человека и тема сострадания в репортаже корреспондента «РР», вернувшегося из Донбасса

Впервые за последнее время Украина стала поставщиком не только плохих новостей. Пусть худое, но все-таки перемирие, объявленное президентом Порошенко, снизило интенсивность боевых действий. Пусть символический, но все-таки отзыв президентом Путиным разрешения на ввод российских войск дал новый импульс диалогу России и Запада. Москва, Киев и даже Брюссель делают маленькие, но все-таки реальные шаги навстречу друг другу. Война медленно, но верно вступает в стадию взаимного принуждения к здравомыслию. Но до окончательного мира еще далеко. Люди в Донбассе продолжают гибнуть каждый день. Корреспондент «РР» побывала в городе Краматорске

Марина Ахмедова поделиться:
4 июля 2014
размер текста: aaa

Дети

У кирпичного дома стоит грузовик с зеленой цистерной, на кото-рой написано «Питьевая вода». От нее через весь двор тянется очередь и огибает последний подъезд. Мужчины и женщины с пластмассовыми ведрами и пятилитровыми бутылками медленно продвигаются вперед. Вдали громыхает. Это гроза.

— Тетя, а у нас война, — мальчик лет семи строит в песочнице замок при помощи упаковок из-под йогурта. — Ты знаешь, что такое война?

— Это когда дяди стреляют, — отвечаю ему.

— Нет, это когда убивают людей, — он снова берется за формочки.

Неподалеку еще один кирпичный дом. Вокруг него железная ограда, на ней белые простыни. На простынях синей и зеленой краской написано: «Территория мира!», «Нет АТО!», «Не стреляйте!», «SOS! Дети! Дети! Дети!». В пустом дворе Дома малютки «Антошка» пластмассовые лилии растут из автомобильных покрышек — точно таких же, как те, что сгружены на блокпостах по дороге в город.

— Тут у нас изолятор, — предупреждает медсестра. — Дети тут очень больные.

— А чем болеют? — спрашиваю.

— Своими врожденными заболеваниями.

Через стекло видна деревянная кроватка, в которой лежит ребенок с очень большой головой. Когда мы входим, он улыбается, скосив глаза к переносице. Смеется.

— Мама, ма-ма, — мягким голосом произносит он.

— Это мальчик-гидроцефал, — рассказывает медсестра. — Дима. Ему четыре года. Очень положительный ребенок. Но он не может сидеть, у него голова слишком тяжелая — перевешивает. Только крутится вот так по кровати.

— Он знает только одно слово, — говорит няня про Диму. — «Мама».

— Мать к нему приходит? — спрашиваю ее.

— Никогда.

— Откуда же он знает это слово?

— А это самое простое слово.

— Мама, — зовет Дима, когда мы выходим. — Мама! Мама-мама!

Сначала он произносит слово весело, мягко причмокивая губами, потом выкрикивает удивленно, грустно, но не требовательно. А потом оно сливается в сплошную ленту из двух звуков. Через некоторое время я снова заглядываю к нему. Раскинув ноги и держась одной рукой за рейку, а другой за желтого плюшевого мишку, ребенок напряженно смотрит в переносицу и молчит. Кажется, что он ничего не весит.

В следующем боксе женщины застывают над бледным мальчиком с носками на руках. Его шея выгнута, голова запрокинута, кожа отливает тепличной белизной, а светлые глаза удивленно распахнуты и смотрят в одну точку.

— Вовочка, — произносит нянечка, наклонившись. — Во-ва… Он ведь тоже все понимает. И ласку понимает. Но не разговаривает. Совсем. Даже «мама» не может сказать. А носочки на нем, потому что ручки мерзнут. Он получает препараты, без которых не может жить. А больше для него ничего сделать нельзя. Да, Вова? Да?

— Раньше к нему приходили родители, — добавляет медсестра голосом женщины, не привыкшей к проявлению эмоций. — Но они из Славянска. С тех пор как там началось, не приезжали. А так бывали часто. Постоят, поплачут над ним и назад поедут. Он желанный ребенок. И первое время жил дома, но за ним же нужен постоянный уход и днем, и ночью. Работать невозможно. Ничего… они еще такие молодые. Может, другого ребеночка себе родят.

— Если они живы, — вставляет нянечка.

— Вы думаете, по вам не будут стрелять, увидев на ограде простыни? — спрашиваю я.

— Мы надеемся, что белые простыни вызовут у людей какие-то эмоции, — нехотя отвечает медсестра. — Но вообще-то я не думаю, что они кого-то остановят. Наши дети-инвалиды нетранспортабельны. Мы и сами не можем из-за них никуда выехать. Не можем одних эвакуировать, а других тут оставить.

— Они тоже граждане нашего государства, — показывает на Вову нянечка. — Не ввели же закон — умерщвлять таких детей. Я грубо говорю, простите. Так и что ж теперь? Сколько им отведено, столько пусть и живут. А если нет… то пусть это будет на их совести.

На прощание еще раз заглядываю к Вове. Оставшись в боксе один, он плачет. Плач его равномерный и невыразительный.

Мама

Во дворе комендатуры дымится полевая кухня. Ходят вооруженные люди. Вход укреплен мешками с песком. Тут несут дежурство двое молодых мужчин с автоматами. Идет дождь. Я прошусь под навес. У входа под дождем остается худая костлявая старушка. Ноги ее в ядовито-зеленых резиновых тапках мокнут в луже. Она опирается на клюку. В руке у нее пакет, на котором нарисованы экзотические фрукты.

— Он получил пенсию в Донецке и поехал сюда, — просительным голосом говорит она. — Пошел к другу, а того не было. Вот его и задержали. Отпустите сына… Я места себе не нахожу, — она переминается с ноги на ногу, опускает руку в карман серого балахона и достает из него помятые записки, фото сына на паспорт, сердечные таблетки и несколько копеек.

— Покажите человека, — один из караульных наклоняется над ее ладонью, в которую капает дождь. — Его пьяного привезли.

— Да он не пьет! — спохватывается она. — Он у меня только курит. Отпустите его, ну пожалуйста. Я никуда без него не уйду. Буду тут стоять. Я из Славянска на маршрутке зайцем приехала. Денег у меня нет. Он пенсию должен был получить.

— Вас попросили до коменданта, — обращается ко мне выбежавший из штаба боец.

Комендант

На столе у коменданта разложена большая карта. В углу стола телефон, вентилятор. Прямо перед комендантом — раскрытая записная книжка, пачка сигарет и бутылка воды. Сам комендант, худощавый смуглый мужчина за пятьдесят, одет в камуфляжные брюки и футболку. Прямо за мной сидит крупный мужчина, на коленях у него автомат. За окном громыхает.

— Говорят, что вы российские наемники и криминальный контингент, — начинаю я.

— Скажу лично о себе. Я коренной краматорчанин, закончил военное училище, отслужил в советской армии, после увольнения вернулся сюда. Наемников в составе наших подразделений вообще нет, но есть добровольцы, прибывшие из Крыма и других регионов России. Только их мало. Процентов восемьдесят нашего личного состава — это коренные краматорчане и славянцы.

— Вам не страшно? — спрашиваю, когда за окном, закрытым белыми планками жалюзи, раздается мощный раскат грома.

— Мне страшно за своих ребят и мирных жителей. А еще у меня из чувств — масса негодования и злобы в связи с бомбардировками мирного населения. А страх за себя… Да нет, пожалуй. Я двадцать лет прослужил в армии, а с девяносто первого года моей профессией был бизнес-тренинг. Я психолог. Но сейчас чувствую себя в своей стихии. Моя задача — сделать из народной армии структурированную регулярную армию Донецкой Народной Республики.

— Вы обрели новый смысл жизни?

— Так точно, — улыбается он. — Это, конечно, плохо. Но я мечтаю сорвать условные погоны и вернуться к своей мирной профессии.

— Вы даете мне интервью. Сейчас я вас сфотографирую, ваше лицо появится в прессе, и дороги назад не будет.

— А ее и так уже нет. Я — Геннадий Ким — не боюсь фотографий. Кто меня объявит преступником? Киевская власть? Ну так она уже объявила.

— А если вы не добьетесь того, за что бьетесь?

— Добьюсь… В нашем деле «если» не предусматривается. Будем биться до конца. А конец — это победа.

— Вас могут посадить в тюрьму.

— В лучшем случае, — снова улыбается он. — Но это мы еще посмотрим, кто кого сажать будет. Вы говорите о будущем. Будущее… С точки зрения менеджмента его необходимо планировать. Ставить цели и добиваться их.

— И цель того стоила?

— Что?

— В вашем городе погибают люди, дети точно знают, что такое война.

— Знаете, ни одно действие, ни одно политическое или просто человеческое решение не оправдывает ни одной смерти. Тем более смерти ребенка. Оправданно ли наше сопротивление киевским властям? Не лучше ли было смириться? Знаете, я могу смириться со всем. Толерантность и компромисс — основа моих личных моральных ценностей. Но есть одно маленькое «но»: моя высшая ценность — интернационализм. Нацизм я не воспринимаю никак. Если есть хоть малейшая угроза его установления… даже если бы мне пришлось сражаться одному, я бы сражался. Вы бывали на Западной Украине?

— Только что оттуда.

— И я бывал в тех краях. Замечательные, образованные, культурные и приветливые люди. То, что с ними сейчас происходит, — хорошо спланированная политическая диверсия. Донбасс спал или сидел на диване, пил пиво — до последнего момент. И я сидел на диване и пил пиво. До мая. А потом мне стало стыдно, что я, офицер запаса, сижу на диване. Я проснулся. Кто-то проснулся раньше. Точка невозврата была пройдена — Одесса и Мариуполь. После них пути назад нет. Мое четкое убеждение: нынешняя киевская власть не имеет права на существование. И каждая смерть все более и более отрезает пути назад.

— Самый тяжелый день вашей жизни?

— Ну вот буквально только что. Когда погибли четверо моих ребят.

— Вы знаете, кем вас считают?

— Кем?

— Рабочим быдлом. И какая разница, больше вас на четыре или меньше? — сказав это, я поворачиваюсь к автоматчику, сидящему за моей спиной, и делаю ему знаки рукой — не нервничать. Тот улыбается.

— Я понимаю, почему вы задаете этот вопрос. Но и вы поймите, что он слишком категоричен. Мы не смирились со своей бедностью. Хотя и смирившиеся среди нас есть. Везде есть люди, запуганные произволом силовых структур, элитой, которая по своей моральной и интеллектуальной сути яйца выеденного не стоит. Мы восстали не только против новой киевской власти, мы восстали против коррупции.

— А гибель бойцов нацгвардии для вас тоже трагедия?

— Конечно. Их гонят на эту бойню. Это гражданская война. С той стороны тоже наши люди. И вы знаете, что мне рассказывают ребята? Солдаты нацгвардии, чтобы не стрелять в наших, часто стреляют вверх… Не смотрите на меня с таким сочувствием. Я стойкий оловянный солдатик.

— Вы не оловянный.

— Да, это правда. Я очень мягкий. Но в бою я пожестче. Знаете, какое прозвище мне придумали еще в армии? Бешеный хохол.

— Кто вы?

— Я… До мая я был пацифистом. Бизнес-тренером. Сейчас я военный. И человек, который любит свою семью. И любит готовить. Я человек, который хочет, чтобы все закончилось, но который будет сражаться до конца. И который сядет за стол переговоров.

— А если Россия от вас откажется и не будет помогать?

— Этого не будет никогда.

— Почему из Краматорска не эвакуировали детей? Дом малютки, — я открываю планшет и показываю коменданту фотографии, сделанные в «Антошке». — Говорят, вы специально не хотите их отпускать?

— Я все о них знаю. Мы их всем обеспечиваем. Но эвакуировать лежачих можно было только в Харьков. А мы опасались, что украинские войска откроют огонь. Мы работаем над решением этого вопроса.

На улице в нише здания штаба на грязной картонке сидит все та же старушка. Сгорбившись, она читает газету «Новороссия».

— Может, его сегодня отпустят? — поднимает она седую голову, увидев меня. — А если нет, то я его тут дождусь.

Останавливается машина. Из нее выходит Бабай — в высокой волчьей папахе с хвостом. Медленно окидывает происходящее глазами, прикрытыми желтыми стеклами очков.

— Ну ты даешь, — обращается он ко мне как к старой знакомой, предварительно осмотрев с ног до головы. — Ну и платье ты надела…

— Обратите внимание на свою шапку, — бурчу в ответ.

— Шапку… — усмехается. — Это папаха. Волчья. У меня волчья сотня. И что, я с тобой разговаривать должен? Отвечать на вопросы?

Бабай

— Я ее купил, — Бабай снимает папаху и кладет на стол — туда, где уже лежит автомат. В руках у него нож, он прижимает его лезвием к бородатой щеке. — Зачем мне волка убивать? Мы однажды, после того как взяли часть в Симферополе, охраняли ее, а ночь, ветер сильный, морозец, смотрю — бежит волчица. Большая такая. Я такой: «Нда-а-а…» Она подбегает ко мне, понюхала дуло автомата и побежала дальше.

— И о чем это говорит? — спрашиваю его.

— О том, что мы люди не злые. К нам даже звери подходят.

— Вам нравится эта история — про волчицу?

— Да.

— Она вам льстит?

— Да.

— А суть ее в том, что вы считаете себя сверхчеловеком?

— О-о-о… Может, не сверхчеловеком, но избранным.

— В чем?

— Да я даже не хочу об этом разговаривать.

— Почему?

— Потому что все будут смеяться над этим.

— Я не буду.

— Люди маловерные. Они верят лжепророкам. Но придет один… и не надо будет ему собирать войско, оно уже собрано.

— Это вы сейчас серьезно?

— Да.

— И что будет целью этого войска?

— Православие. Бог. Библия. Мы Божьи воины. Я вам сейчас одну притчу расскажу. Бог собирал войско на войну со злом. Пришел к пахарю и говорит ему: «Пахарь, вставай, пойдем на войну. Ты же верующий. Крещеный. А я собираю войско со злом воевать». Пахарь отвечает: «Ну, когда будет война, ты меня позови. Я приду». Бог говорит: «Так уже война». А пахарь: «Ну, в общем, зови — приду». Так Бог обратился ко всем, — продолжает Бабай, опираясь щекой на лезвие ножа и серьезно глядя мне в глаза через желтые стекла. — К ремесленникам обратился, ко всем. И все сказали ему одно и то же: у каждого были причины, чтобы не идти на войну. Пришел он тогда к казакам и говорит: «Казаки, я собираю войско крестово. Пойдете?» — «Пойдем». И бросили все, и пошли. Все-все-все. Но то были казаки.

— А что такое, по-вашему, зло?

— Зло? Вот смотрите, есть добро и есть зло. Есть Бог и есть дьявол. Бог — это добро, единое целое. В мире Бога есть десять заповедей, и больше никакого закона не надо.

— И как вы справляетесь с таким пунктом заповедей, как «Не убий»?

— Ну… У нас у казаков все намного проще. Бог сказал: «Кто хулит веру мою, того убей!»

— А вам не кажется, что в таком случае Бог перестает быть единым, добрым и непротиворечивым целым?

— Мне кажется, что ты хитрая лиса. Но скажу больше: будет царь и будут казаки, которые проследят за исполнением божьих заповедей. Полиции не будет. Убил? Значит, то же самое тебе. Не ты дал человеку жизнь, чтоб ее забирать.

— Что это на вас за очки?

— Боевые очки. Они делают все более ярким и… доступным.

— Александр, вы не могли бы выйти из образа Бабая и побыть сейчас естественным.

— Мог бы… — он снимает очки. — Но ты же понимаешь, что это сложно?

— Почему вас назвали Бабаем?

— А я сам себя так назвал. Я когда приходил к кому-то в гости, звонил в дверь, оттуда спрашивали: «Кто там?» А я отвечал: «Бабай!» И дверь сразу открывалась.

— Почему вы не остались в своем родном Белореченске?

— Ты будешь смеяться, но я скажу. Потому что общество без веры уже разложилось. А славяне — они всегда жили обособленно, по своим законам и правилам. Ну скажи ты мне, почему мы должны принимать Запад? Зачем они лезут к нам и к нашим братьям?

— Но американцев на этой войне нет. И стреляете вы по своим же братьям.

— Ну-у, а почему же славяне пошли против своего народа? Объясни мне, вот почему? — в его голосе появляется хрип. — Ну ты что, не видишь, что происходит? Они туда идут из-за денег по контракту и думают, что им за это ничего не будет. Когда они попадают к нам в плен, мы с ними проводим беседу, и они становятся в наши ряды. У них неправильная информация и любовь к родине, которой не существует. Украина — это мыльный пузырь, надутый в годы революции. Известно же, что славян никто не может победить, кроме самих славян. Это специально было сделано все. И все всё знают. И ты всё знаешь.

— Где бы вы сейчас были, не начнись на Украине гражданская война?

— Я был бы у себя дома и занимался бы своей жизнью. Я ж когда сюда ехал, у меня жена была беременной. Но я сказал, что не хочу видеть зло у себя дома, потому что оно идет к нам.

— То есть у вас тут миссия?

— Ну как бы, наверное, слава богу, да… Что-то мной руководило и двигало. И вот я здесь. У меня случай один был. Рассказать? — в глазах появляется недоверчивость: возможно, боится, что буду смеяться. — Когда мы строили храм, мне на голову упало ведро с раствором. Меня в храме поставило на колени. Со мной ничего не случилось, но на ведре две вмятины. И я стал думать по-другому.

— Я не смеюсь. Что вы почувствовали, когда вам на голову упало ведро?

— Не было особого чувства.

— И ничего внутри не пошевелилось?

— Вообще-то там сердце бьется.

— Ваш ребенок уже родился?

— Слава богу. Мальчик. Видел только на фотографиях.

— Движений души не было?

— Не было. Я с рождения такой — необычный. В детстве гулял по улицам не там, где все.

— Вы были одиноким?

— Естественно.

— Столкнувшись с непониманием окружающих, вы стали искать тайные знаки, подтверждающие, что бог вас видит и над вами не смеется?

— А у тебя вера сильная?

— Я журналист. Я задаю вопросы.

— Да мне все равно, кто ты. А ну перекрестись! Ага. Ну слава богу. Я исключение. И я говорю тебе только правду. Я не хочу людям врать. Тебя в детстве когда-нибудь пугали Бабаем?

— Да. В детском саду. Но он никогда не приходил.

— А вот сейчас вас, взрослых людей, нужно вернуть в детство, чтоб вы поняли: вас не зря пугали Бабаем, вот он и пришел. Не делайте зла… Знаешь, чего мы хотим? Чтобы у нашего атамана был выход на мировую арену. Чтобы он мог наравне с главами государств общаться. Хотим создать такое войско, которое было бы сильным, четко и быстро выполняло задачи, и не только на границах своей территории. Еще надо объявить день мира. Чтобы ни одного выстрела ни из одного оружия в этот день. Чтобы не убили ни одного человека. А в той стране, где выстрелят… Мы придем к ним в гости и будем уничтожать, потому что они не хотят жить мирно.

— Вы отдаете себе отчет, что ваши слова будут восприняты большинством как бред сумасшедшего?

— Я знал. Но я готов тебе рассказать даже больше. Я не люблю, когда меня обнимают, когда люди относятся ко мне, знаешь… так, по-доброму. Когда льстят, я не люблю. Когда вокруг меня много народу — не люблю. Но они почему-то все равно рядом. Я все делаю во славу Божью.

— Там внизу стоит бабушка. Вы ее видели, — говорю я. — Ее сын арестован и находится в штабе.

— А я не знаю, за что его арестовали.

— Я тоже не знаю. Но его мать будет стоять на холоде всю ночь, а у нее больное сердце, что-нибудь может с ее сердцем случиться, — говорю я, и Бабай наконец кладет на стол свой нож и трет рукой глаза.

— Да не дай бог! Мы разберемся и что-нибудь предпримем.

— Ваша мать жива?

— У меня все умерли. Папа. Мама, — выдыхает. — Мама — когда я сидел. В две тысячи седьмом она умерла. Она очень сильно переживала, когда меня посадили в тюрьму за траву, которую, блин, наши бабушки ели во время голодомора! Да кто вы такие, чтобы говорить мне, что можно, а что нельзя?! Кто вы такие, а?!

— Вы чувствуете вину за смерть матери?

— Да, я чувствую вину! Не я тут главный. Если бы я был компетентен решить вопрос этой бабушки, я бы давно отдал ей сына… Любите мать как святыню. Любите мать, она вас воспитала. Любите мать, она у вас одна. И когда матери уже нет… Царствие небесное всем моим родным, — глаза Бабая блестят.

Старушка сидит на той же картонке в нише. Ее окружают бойцы. В руках у нее ручка и газета, в уголке которой она записывает даты их рождения. Тыча стержнем по цифрам, бормоча что-то под нос, она выводит астрологические предсказания.

— Вы будете жить долго, вы долгожитель, — обращается она к самому молодому. — А вас ожидает карьерный рост, — говорит рослому парню, который сжимает автомат. Все хохочут. — Не смейтесь, я смотрела по планетам — по Солнцу и Луне. А вас… вас ожидает наследство из-за границы.

— Да вы что, бабуля! У меня родственников богатых нет.

— Вот увидите! Родственники скоро объявятся. Будете жить за границей. Материально будете обеспечены всю жизнь. А вы будете счастливы, у вас будет большая семья. Но у вас низкий гемоглобин. Надо проверить. А еще, товарищи мужчины! — строго произносит она, привстав. Все замолкают и обращаются в слух. — Все свои дела делайте, только когда полный месяц. Не дай бог это будет новая Луна! Первая четверть для вас неблагоприятна. Но все будет хорошо.

P.S.

После возвращения корреспондента «РР» в Москву стало известно, что обитатели краматорского Дома малютки вывезены из города и переданы украинской стороне. Эвакуация проведена совместными усилиями правительства ДНР и главы фонда «Справедливая помощь» Елизаветы Глинки (доктор Лиза).

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Жуков Данил 6 августа 2014
Вот поражаюсь, на сколько люди жестоки и эгоистичны. Всем даже на детей индифферентно
Климов Владимир 16 июля 2014
В следующем Нюрнберге наверно на скамье подсудимых будут сидеть журналисты: пара состряпанных и перекрученных телесюжетов унесла уже больше жизней чем в фсбшники устроили в своих провокациях, по которым сюжеты стряпали.
anisimov andrey 17 июля 2014
Климов Владимир: Трудно сказать что там и когда будет, но такие журналисты как Марина спасают гораздо больше жизней , чем брызжущие злостью политики с их недалекими многотысячными электоратами .
anisimov andrey 17 июля 2014
Климов Владимир: Трудно сказать что там и когда будет, но такие журналисты как Марина спасают гораздо больше жизней , чем брызжущие злостью политики с их недалекими многотысячными электоратами .
Google reinertorheit@gmail.com 5 июля 2014
putinhuilo2014@gmail.com:
Закрой рот, Хохол вонючий.

Убиваешь детишек, ты козел - а мы оставим глубокий кратер, где раньше был твой Ивано-Франкiвск.
Mail andrei-samoylov@mail.ru 5 июля 2014
Остается надеяться, что наше руководство и персонально ВВП понимают, как одновременно:
1) не допустить там полного геноцида
2) не втянуть РФ в конфликт с НАТО
3) не дать *б-дям* уйти от ответственности
4) хорошо бы майдан вспомнил что он против олигархов, и в связи с 3) выбрал бы нового адекватного президента
5) не отдать в НАТО хотя бы часть Украины, а лучше всю, а лучше заключить с ними военный союз, что подразумевает 4)
6) не сделать народы врагами по-настоящему
7) ...
Перечислено по убыванию приоритета и срочности.
Обратной стороной медали является тот факт, что если нам об этом понимании расскажут, то узнают оппоненты и сюрприз будет сорван. Побочным эффектом является то, что нам не расскажут )))
Читаем новости.
Google putinhuilo2014@gmail.com 5 июля 2014
andrei-samoylov@mail.ru:
Надо понимать, что сейчас Россия воюет с Украиной не по настоящему, а понарошку? Бородатый мудак по имени Бабай -- это типа миротворец, а не боевик, принесший в Украину террор и смерть?
Google reinertorheit@gmail.com 5 июля 2014
putinhuilo2014@gmail.com:
Закрой рот, Хохол вонючий.

Убиваешь детишек, ты козел - а мы оставим глубокий кратер, где раньше был твой Ивано-Франкiвск.
Google putinhuilo2014@gmail.com 5 июля 2014
reinertorheit@gmail.com:
Ух, какой поток борзости из уст рашистского имбецила.

Заруби себе на носу, клоун, что к нам с мечом придет, тот тризуб в жопу и получит!

Ты в курсе последних новостей: бежит рашистская ссыкопехота от украинской армии, как зайцы...
Google reinertorheit@gmail.com 7 июля 2014
putinhuilo2014@gmail.com:
а кого ты будешь догонять в кольяске, хохол??
Mail rash.lina@mail.ru 4 июля 2014
Heдaвнo обнapyжилa в ceти пopтaл с бaзoй дaнныx вcex житeлeй стpaны. Boт peopleofrussia.in Peшила пpoверить, oкaзaлocь тaм на меня есть дocтaтoчнo тaк cкaзать компpoмaтa, адреса, телефоны, фото, переписки из соц сетей, а главное информация достоверная и соотвествует реальной. Cпутя нecколько минут, после автopизaции, вce жe cкpылa свой aккаyнт из общего доступа. Так и Вам советую сделать.
Mail andrei-samoylov@mail.ru 5 июля 2014
СПАМ
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение