--

Хулиган на Манеже

Как сделать из трудного подростка звезду циркового искусства

Ты доставляешь проблемы семье, хамишь, пьешь, куришь, шляешься по улицам, стоишь на милицейском учете, забил на школу? На тебе окончательно поставили крест? Самое время для того, чтобы однажды увидеть на стенах своей коррекционной школы кричащую афишу. Что-то вроде «первый и единственный в мире цирк для хулиганов объявляет набор». Там  научат крутить сальто и жонглировать, отправят в турне в Англию — и ты сможешь доказать всем, что ты не отстой. Хочешь?

Ольга Тимофеева поделиться:
19 марта 2015
размер текста: aaa

Акробатика

— Лоша-ары! Ну что вы делаете, елки-палки, позорники!

Это старший тренер Ярослав Митрофанов учит младшую группу основам акробатики. Язык максимально приближен к уличному — такова методика. Младшая группа занимается восемь месяцев, и уже сейчас каждый может сделать сальто.

— Здесь есть дети из детских домов, дети аутистического спектра, дети с синдромом Дауна, и есть дети из Донецка, — тихо пересказывает социальный педагог Тася Мокравцова.

Тася не раскрывает личных историй, и я не знаю, кто из них кто. Глядя на их смелые прыжки, на их упрямые и радостные лица, трудно поверить, что у них в жизни случилась беда, чьи-то родители пьют, а кто-то живет в приюте.

— Личные истории детей мы знаем, принимаем во внимание их прежний опыт, но на них внимания не акцентируем — акцентируем его на успехах в цирке. Поскольку мы выбрали социализацию с помощью цирка, то у нас нет психологов или психотерапевтов.

К двум матам посреди сцены тащат четыре других, ставят их на ребро, получается метровый барьер. Мальчик нерешительно напрыгивает животом на мягкие красные маты и медленно сползает с них вниз.

— Проблема вот здесь! — Ярослав тычет пальцем в свой висок. — И если ты не работаешь с этой проблемой, ничего не меняется. А если изменится здесь — изменится все!

Ярослав предлагает им механизм преодоления страха и незаметно дает сценарий на будущее.

— По домам мы ходим не больше двух раз в год, — говорит за кулисами Тася. — Первый раз происходит знакомство. Потом доста-точно держать связь по телефону, чтобы решать социальные проблемы, ведь если ребенку нечего есть, нет одежды, ему будет не до цирка.

Чтобы вырвать детей из неблагополучной среды, цирк захватывает их на пять дней в неделю. Акробатика у младшей группы закончится в семь, потом они будут пить чай, потом дежурить, домой попадут только в девять, а старшие — в одиннадцать. Им уже некогда бродить по улицам. А по субботам — Русский музей.

Мальчик Антон после сальто неудачно «пришел» лицом в мат. И не плачет. Кстати, раньше он занимался в группе для детей с синдромом Дауна. Три года назад не разговаривал, а теперь на равных общается с детьми, и сальто у него не хуже других.

Лариса

— Ваш цирк — исправительное учреждение?

— Нет. Господи. Не исправительное и не карательное. Мы считаем, что в каждом ребенке есть творческое начало. Оно сочетает в себе и агрессию, и много разных оттенков. И можно со всем этим работать, чтобы они куда-то направляли эту энергию. Мы никого не заставляем. Часто ребята не выбирают этот путь, а идут назад. Нам нужно это понять и принять, но не обижаться на них. У нас понятные условия игры — мы не воспитываем, мы занимаемся цирком.

— Как это работает?

— 70% наших ребят учатся в коррекционных школах. Им в глаза говорят: «Парень, у тебя умственная задержка, коррекция седьмого вида». Приятно это слышать о себе? Взрослые не имеют чувства такта и не задумываются об этом, им не стыдно. И вот этот ребенок берет и начинает жонглировать тремя мячами — а эти некрасивые люди, усатые училки и беззубые учителя, не умеют это делать! И не на-у-чатся, никогда, бедные, жалко их! А этот парень берет и жонглирует тремя мячами, потом пятью, потом участвует в офигенном спектакле! Ходит и просто всех рвет! Дальше уже его дело — распространять эту модель на жизнь или не распространять. Серьезно. И не каждый это обязан брать. Но это останется — в его разговорах, в его теле, в его памяти.

Все ли дети в «Упсала-цирке» становятся успешными? Нет, не все. Расстраиваемся мы? Нет, я не хочу расстраиваться. Иначе я вроде родителей: я тебе все дала, я тебе отдала свою частичку — а ты мне что? Да никто никому не обязан! Мы вместе прошли какой-то путь и разошлись. Очень часто взрослые люди обижаются на детей. У них такая глобальная обида. Это про отношения «ты мне — я тебе»: я тебе морковку — а ты мне станцуй! Я тебе кубик — а ты мне «спасибо»! Знаете, что самое страшное проскакивает у взрослых? Когда ребята начинают тут заниматься, у них что-то хорошо получается — и вдруг такое слышишь от взрослых… Он говорит: «Нет. Не поедет он никуда».

— Не поедет куда?

— Ну, например, в турне в Англию.

— Не поедет почему?

— «Потому что я так жил, у меня хреновое детство было — а чем он лучше меня? То есть меня отец бил, я не жрал, в обмотках ходил — а он-то чем лучше? Почему ОН должен поехать?»  Это штука жестокая, но она есть здесь, сегодня и сейчас.

Пед-арт-совет

— Я хочу сказать об Илье, — говорит Лариса. — Два года прошло, и где он был, там он и есть. Понимаете, что произойдет, если, глядя ему в глаза, мы скажем «до свидания»?

— Я ему об этом уже говорил недавно, — признает тренер.

— Я в последний раз зашла на хореографию — он просто валялся на полу. Не понимаю, ему неинтересно? Почему он сюда ходит?

В каждом из них чувствуется какая-то неправильность. Стриженый под ноль парень выглядел бы почти криминально, если б не обезоруживающая улыбка. Его зовут Дмитрий, он преподает актерское мастерство. Другой, с угловатыми манерами четырнадцатилетнего подростка и обручальным кольцом на пальце, — Стас, помощник старшего тренера и выпускник. Ему уже 26, и у него недавно родился ребенок. Полная девушка с небрежной короткой косичкой, в широкой кофте, из-под которой торчит ворот футболки с рюшами, — это Тася, социальный работник. Она успевает обходить семьи всех воспитанников, улаживать проблемы в школе и делать по вечерам уроки с малышами. Сухощавый парень с военной выправкой — Ярослав, старший тренер и постановщик всех трюков. К 33 годам он получил преданность подростков, больную спину и поклялся изобрести акробатику, не отнимающую здоровье. Но главная здесь — женщина в  грубых башмаках, подвернутых джинсах, в толстовке-тельняшке с красными заплатками на локтях, с походкой уличного пацана — Лариса.

— Все? Тогда все. Побежали?

Лариса и Тася садятся в машину и едут в спецшколу номер один. Там работает филиал «Упсала-цирка» — «Цирк за забором».

Лариса

— У нас есть такое правило: если ребенок два года находится на одном этапе развития, он покидает цирк. А у Илюхи непонятно почему этого процесса нет. Он сюда каждый день ходит и ходит, но во время занятий не включает энергию, не включает сопротивление.

— Каковы его личные обстоятельства?

— Все сложно дома, он в коррекционной школе. Есть какая-то агрессия внутри семьи, и понятно, что для Ильи, если он останется без цирка, ничего хорошего не будет. Не знаю, как у нас поднимется рука привести в исполнение этот приговор.

— Чему должен был научиться Илья?

— Он сейчас научился жонглировать. Но нужно было научиться прыгать, нужно растянуться, подкачать пресс. Это усилия, это каждый день работа. Не просто «я делаю вид, что я что-то делаю». Я фигачу. Фигачить — это реально сложная штука. Мне кажется, дети должны фигачить. Они испытывают от этого удовольствие. Им интересно фигачить и достигать результата.

— А зачем вы придумали это правило?

— Границы должны быть понятны. Потому что если он поймет, что можно не фигачить, а существовать, у него возникнет непонимание себя, непонимание мира. Мне кажется, это важно — иметь правила игры.

— Это важно для Ильи или для других детей, чтобы они видели, что нельзя быть, как Илья?

— И для Ильи, и для других. Это для меня самый болезненный вопрос: не сломает ли это Илью до конца.

Бизнес

— А вот, кстати, — показывает Лариса большой жилой дом, — здесь тоже был «Упсала-цирк».

— Сколько было всего мест?

Она начинает считать, загибая пальцы:

— …Черная речка, потом Партия пенсионеров, детская библиотека, потом спортзал, потом школа, потом мы занимались в бывшем супермаркете, потом в тренерском центре — десять!

— Один переезд в полтора года, получается.

— Нет, нам просто свезло, конечно, — заключает она. — Просто вот как дуракам. Потому что так не бывает. Что мы смогли построить свой шатер и сделать так, как мы хотим, без ограничений. Они нам построили коробку, а чтобы ее оборудовать внутри, мы искали средства. Сцена, свет, звук, трибуны — все дорогостоящая штука.

Шатер «Упсала-цирку» построил один из владельцев управляющей компании «Теорема» Игорь Водопьянов. После этого в Питере стали считать, что он занимается благотворительностью.

— А он говорит: «Я вообще не занимаюсь благотворительностью — и заниматься не хочу! Вот есть конкретные люди, которых я увидел, случайно познакомился и понял, что они занимаются делом, и все!», — с восторгом пересказывает Лариса.

В этом они похожи: Лариса тоже отказывается от статуса социальной организации. «Я не хочу, чтобы у ребят был этот штамп», — говорит она. Зато подчеркивает, что шатер стоит на территории бизнес-парка. Она называет его «совершенной нишей».

— В социальных организациях и бизнес-организациях одна структура, одни и те же цели. С одним маленьким «но»: в бизнесе все-таки прибыль, а у нас — изменение социума и жизненного сценария. Но, чтобы прийти к этой цели, существуют те же самые правила игры. И бизнес в этом смысле интересная модель, там много живого, авантюрного подхода.

— Что такого социальная организация может взять из бизнеса?

— Набор простых правил. Хотя многие социальные организации оскорбляются, когда им говорят, что надо учиться менеджменту — они как будто в белых перчаточках. Мне кажется, это большое заблуждение. В прошлом году нам удалось 20% бюджета заработать самим.

— Это сколько?

— Три миллиона рублей.

Лариса

— В тот день, когда меня отчислили из театрального института в Питере, я пешком шла от Моховой до Васильевского острова, о-о-очень страшно было, жу-у-утко было страшно. Потому что ты потерпел неудачу, тебя выгнали из института, как вообще людям в глаза смотреть? И тоже круто через такое пройти, это важно. Что-то разрушено, и твоя вина в этом есть. Огромное количество переживаний. Но сначала была задача просто выжить в этом городе без прописки — все прелести лимиты.

— И куда вы пошли?

— Какое-то время в общаге жила. Потом начала искать комнату и попала на разводилово — приходишь, платишь деньги, тебе дают список телефонов. Но каким-то чудом ответила одна старушка: «Да, у меня есть комната, приезжай на Достоевскую сторону». Это как раз там, где Достоевский творил свои чудеса. Абсолютно в том же виде: подворотня, крысы бегают, все такое мрачное! Дом двухэтажный, с прогнившими балками, шаркающие шаги, открылась дверь — бабка страшная! «Давай, проходи!» — хрипучий голос. Оказалась чудесной! Антонина Георгиевна. Дом под расселение, а она под шумок комнатки сдавала таким бедолагам, как я! Это такой петербургский персонаж, она любила выпить, водила знакомство с Чижом и знала все его песни. Могла бы оказаться какой-нибудь старухой-процентщицей — но мне повезло!

— И тогда вы пошли продавать шаверму.

— Да, это было единственное место, где я могла нелегально работать, потому что медкнижку можно купить в метро без регистрации. Со мной работали ребята из Марокко. Был замечательный друг, его звали Иисус. Он мне говорил: «Лампочка моя, любовь зла, полюбишь и Иисусá!» Заканчивал консерваторию по классу скрипки. А потом он потерялся, приехал в эту Россию учиться — и сгинул! Ему уже много лет было, тоска в глазах. И я думала: «Неужели у меня то же самое будет?» Это был очень страшный момент. Но я очень вкусно готовлю шаверму, отличный был период! Работала возле Дома книги — прибегала туда и час читала. Навыка читать книги в детстве не было, в семье не было такой традиции. В институте я начинала, но не была поглощена книгами. И вот эта история с шавермой дала мне возможность открыть книги! Невероятно!

— И потом?

— И потом мне предложили «повышение по службе» — я перешла в джинсовый магазин. Подумала, что вот, например, для меня очень сложно найти джинсы. Уверена, что есть такие же люди, невысокого роста, и у них не очень стандартная фигура. И джинсы подобрать — это целое искусство. Ко мне стали приходить хоккеисты, потому что у них очень раскачанные ноги, и они не могут натянуть на себя джинсы. А я знала сразу же, какие модели. Человек заходил — я, как у Чехова в «Анюте», вообще могла его оценивать только с точки зрения джинсов. До сих пор у меня этот навык есть — я часто человека так определяю. Первые полгода было интересно.

— А потом уже нет?

— Хотя продажи пошли вверх, я поняла, что это какое-то безумие. Что я сейчас здесь делаю? Вот почему в данный момент я нахожусь здесь? Что происходит? И тогда у меня стали возникать картинки спектаклей, сценариев, связанных именно с подростками. И тут я узнала, что Астрид приехала и делает цирк. Знакомая сказала: «Она плохо говорит по-русски, какие-то странные ребята вокруг нее тусуются. Может, поможешь?» Я вцепилась в это мертвой хваткой! Это было прямо для меня. Ночью уснуть не могла.

Астрид Шорн — немецкий социальный педагог. В те годы она только начала работать в России и думала над проектом для подростков. Сначала у нее не получалось найти подход к уличным пацанам. Кто-то посоветовал ей «найти своего Карлсона». Этим «карлсоном» и стала Лариса.

Спецшкола

Мы выходим из машины и, скользя, идем в открытые ворота. За ними — желтое кирпичное здание, похожее на загородные санатории. Тренеры «Упсала-цирка» занимаются здесь с мальчишками паркуром два раза в неделю. Сегодня у школы юбилей — 50 лет.

— Через две недели мы поняли, что ничего не можем изменить в их жизни, — говорит социальный педагог Тася.

— Они слишком плохие?

— Два раза в неделю — слишком мало.

Под музыку из советских фильмов двое ведущих объявляют номер «С днем рождения, родная школа». На сцену спецшколы выходят восемь воспитанников, у каждого в руках флаг России или Санкт-Петербурга, они начинают дико размахивать ими по команде учительницы.

— Сегодня родная спецшкола вновь радушно распахнула двери педагогам и гостям! — говорит ведущая в пышной юбке. — Приглашаем вас окунуться в мир воспоминаний, где были и ошибки, и радости, и удачи!

Объявляют первый юбилейный звонок, учительница звонит в колокольчик, а воспитанник спецшколы размахивает флагом. Ведущие предлагают обратить внимание на экран. Там показывают виды школы.

— Все воспитанники направлены в школу за совершение общественно опасных деяний и преступлений, по постановлению или приговору суда! — произносит ведущий, как будто даже гордясь. — Спецшкола обеспечивает их психологической, социальной адаптацией и реабилитацией! Коррекцией поведения, в том числе и подростков с легкой степенью умственной отсталости!

На этих словах по трем последним рядам прокатился рокочущий смешок: несовершенный ум воспитанников реагировал на озвученный диагноз.

На сцене начали вручать грамоты сотрудникам. Лица у мальчишек отсутствующие. Я рассматриваю их по одному. Наконец, живое ироничное выражение прорастает на одном лице. А когда вручают награду учительнице химии, зал прорезает короткий несмелый свист. Хулиган смотрит по сторонам — замечаний не делают. Ободренный, он подсвистывает еще раз. Подростки вокруг него хлопают. Это признание учительнице от учеников.

И тут на сцену выходит женщина-полицейский.

— Мы помогаем комплектовать это учреждение, — сразу переходит она к делу. — Нам бы хотелось, чтобы наших любимых детей было как можно меньше, но, к сожалению, получается по-другому. Мы желаем педагогам терпения! Любви к нашим детям. Помогите им найти тот путь, который не смогли показать их родители!

Подростки выпрямили спины и посмотрели на нее как один. До сих пор напрямую к ним никто не обратился.

Торжественная программа неостановимо двигалась по своему сценарию. Паркура в нем не было.

Лариса

— А как вам такой образ? Нормально, что вас Карлсоном назвали?

— Да, — говорит Лариса. — Абсолютно.

— Не то чтобы неромантично, но не женский же образ — Карлсон?

— Ну вы видите меня? Я не собираюсь себя обманывать, у меня точно не романтичный образ. Я, слава богу, вижу себя в зеркале! На самом деле я себе нравлюсь, если что, — смеется она. — Так повелось с рождения, что я вот такая. Мама бы хотела, конечно, меня другую.

— А что вы имеете в виду, когда говорите: «Я вот такая»?

— Ну то, что образ классической женщины со мной не ассоциируется. Не знаю. Наверное, это выглядит странно со стороны, и конечно, я эту странность понимаю, но не буду себя менять. Выгляжу странной? Да! Ну и что? Черт побери, и я иногда этим манипулирую! Я понимаю, что люди так-раз-взглядом: «О, какая странная тетя, директор цирка…» — и это дает мне шанс выделиться из толпы, сказать: «Привет! Да, я директор цирка, нам нужно финансирование!»

— Как сохранить индивидуальность? Как понять, что твоя странность — твоя сильная сторона?

— У меня отец был профессиональным портным. Когда мама надевала на меня бантик и платье, мне было жутко некомфортно! А отец шил брюки-клеш с классными нашивками и рубашки, в которых мне было хорошо. Я думаю, что он мне позволил не разрушить себя.

— Когда вы встретили Астрид, все изменилось?

— Начался удивительный период: наконец я стала понимать, где я, зачем я. Мне нужно было работать в джинсовом магазине, чтобы как-то жить, а вечером я убегала к ребятам. Я понимала, что мне нужно научиться жонглировать, кататься на одноколесном велосипеде, я должна научиться делать такую штуку, чтобы они — чик! — пошли за мной.

— Как вы это делаете? Как устанавливаете контакт?

— Мне нравится эта уличная эстетика, мне нравится эта свобода, у меня правда есть к ним пиетет и уважение. Я уважаю их за риск, за возможность сделать большой фак своим родителям и обществу, хлопнуть дверью и уйти. Мне это нравится, мне это симпатично.

— Вы делали большой фак своим родителям?

— В какой-то момент да, и я не жалею об этом. Это нужно было.

— А что это был за фак?

— Это была граница взросления. Граница, прочерченная физически. Когда ты говоришь своим родителям: вот сюда вы больше не зайдете. Никогда.

— В комнату или?

— В мое пространство. Вы больше не тронете меня рукой. Я буду делать то, что считаю нужным. Это важно сделать подростку — вызов. Я очень внимательно отношусь к ребятам, когда мы репетируем и выходим на настоящий конфликт. Когда я начинаю эмоционально заводиться и какие-то пацаны тоже — я это отлавливаю и говорю: «Ну давай, давай, давай дальше!» Эта возможность протестовать и слать всех — она очень нужна, она очень необходима. Иногда я позволяю себя слать.

— В педагогических целях?

— Ну, в рамках. У меня роль овчарки, как вы поняли. Я снимаюсь с цепи уже в последний момент. И — я готова на эту роль…

— Вы послали своих родителей, когда вам было четырнадцать?

— Да, думаю, четырнадцать. У меня очень строгая мама. Брат на десять лет старше, он очень хороший, очень послушный. Он хорошо учился, и мама не испытывала с ним никаких проблем. Когда родилась я — а я родилась очень большой, 5,400, — я занимала много пространства и росла очень подвижной. Маме важно было на меня надеть банты, а они никак не надевались. Потом начались, естественно, проблемы с учебой, с поведением — ее стали вызывать в школу. А она обычный человек, работает на комбинате, коммунистка. Ей сты-ы-ыдно, ей было всю жизнь стыдно за меня!

— Из-за чего ее вызывали в школу?

— Энергия! Сначала дралась, потом начались эксперименты с алкоголем. Мне просто интересен был сам процесс — в кабинете физики мы поставили бражку. Потом, в конце 1980-х годов, я начала протесты устраивать, бунты. Потом меня завуч на барахолке с джинсами поймала, и мама плакала. Я говорю: «Слушай, почему ты плачешь? Как-то удивительно, это же нечестно. Ты же не говоришь им, что я сама себя одеваю? Что я сама зарабатываю деньги! Иди постой на барахолке. Иди продай одни джинсы! Это труд!» А для мамы это был кошмар, просто ад. Она говорила: «Откуда ты такая взялась? Откуда ты вообще?!»

— Вы ни на кого не похожи?

— В семье нет, конечно. Ну, на отца немножко, и то, с точки зрения семьи, не похожа, конечно. Им очень тяжело со мной, и мне с ними тяжело. Это жалко, но так есть. Надо друг друга оставить в покое. Перестать требовать.

Особые родители

На кухне круглый стол, два диванчика, стулья, яркие цветные стены и шкафы, много мелких штучек для уюта и все для того, чтобы дружно приготовить ужин или выпить чаю. И, несмотря на этот уют, сидя на этом диване, ругаются мужчина и женщина.

— Виктор, принимайте решение! — недовольно требует Лариса.

— Я от вас ничего не скрываю! — нервничает мужчина.

— А я тоже ничего не скрываю! Мы должны с вами работать на одну цель!

Мужчина и женщина — родители детей с синдромом Дауна, которые занимаются в специальной группе «Упсала-цирка». От них сейчас требуют отдать их детей на гастроли по России. Без присмотра.

— Если вы хотите взять детей на д-две недели в д-дальнее путешествие, то я прошу рассмотреть вопрос, чтобы кто-то из родителей с вами п-поехал и все! — от волнения мужчина начинает заикаться. — Чтобы я был спокоен до конца месяца.

— Нет, зачем, — спокойно и жестоко отрезает Лариса.

Поднимается гвалт, в котором не разобрать слов, и когда мужчина замолкает, становится слышно женщину, которая сидит рядом с ним.

— Любой родитель захочет поехать! Я тоже переживаю за Олю!

— Конечно. Все переживают, — говорит Лариса как о чем-то незначительном и уходит на занятие с детьми.

Женщину зовут Юлия, ее дочери восемь лет, и она самая младшая в группе.

— Я как мать переживаю, — говорит Юлия. — Но они нас подталкивают к тому, чтобы мы наконец-то относились к ним как к обычным детям. Другие же ездят! Всю жизнь мы стремились чувствовать в них обычных детей, а когда дошло до дела — мы уперлись: у нас дети особые!

— И что вы решили?

— Боремся с собой! Действительно, дети особые, с диагнозом «синдром Дауна», конечно, страшно: мы их никуда не отпускали ни разу! Они соматически более слабые, на них кашляни — они заболеют! Чтобы они ходили, ползали и делали то, что они сейчас делают, — мы таскали их по клиникам, на массаж, по всяким лечебным физкультурам! Поэтому вот и боремся с собой. У особых детей — особые родители!

— А что они сейчас делают на тренировке?

— А нас туда не пускают, — болезненно реагирует папа.

Папу зовут Виктор Лагун, он климатолог, изучает глобальное потепление.

Черное пространство шатра разбавляют софиты под куполом цирка. Черные трибуны пусты, но на сцене десяток детей ищут собственный путь к свету. С ними обращаются как с самыми обычными детьми. К ним подходят с большим искренним интересом. И что удивительно — дети делают все, что нужно. Будто в соответствии с принципами, заявленными на двери шатра, они отказались от слов «не могу» и «не знаю» — они все могут и все понимают.

Группой руководит Наташа, которая пришла в «Упсала-цирк» двенадцать лет назад как трудный подросток, закончила университет и защитила диплом по теме «Работа с детьми с нарушениями развития методом цирка».

Лариса отбегает за трибуны и включает музыку, в которой бьются будоражащие цирковые ритмы. Объясняет детям с синдромом Дауна задачу: идти в одну сторону сцены тихо, в другую — громко, и еще раз — говоря о чем угодно вслух. И у них получается.

Юле десять лет, у нее аккуратное каре и огромные очки. Когда Юля садится на пол и плачет — кто-то случайно ее толкнул, — никто не бросается ее утешать. Когда Лариса кричит: «В круг!» — все бегут в круг, и Юля тоже.

— А теперь — говорим, говорим, говорим!

Оля молча идет среди детей. Две девочки перед ней болтают без умолку.

— У нас было наводнение! — тараторят они.

— Где?! — подыгрывает им Лариса.

— В Москве! — тут же выдумывают они.

Лариса оборачивается к Оле и поворотом тела, лицом, глазами, руками выражает изумление:

— Что — правда-а-а?! В Москве? Было? Наводне-ни-е?!

Оля — молчит, молчит, молчит, молчит — и наконец:

— Да!!!

Преображается, будто совершила что-то непозволительно-прекрасное, и дальше бежит преображенная.

Дверь в коридор распахивается настежь. В проем растерянно заглядывает отец Юли.

— Закройте дверь! — кричит Лариса.

Дверь тяжело закрывается. Виктор расстраивается.

— У вас сложные отношения с Ларисой?

— Юля пошла в обычную школу, потому что мы делали все наоборот, — торопливо говорит он. — Специалисты нам в глаза говорили: «Ваши дети — овощи, растения». Нам отказали одиннадцать детских садов, прежде чем удалось ребенка устроить! В школу — отказало восемь школ! Ребенок и читал, и писал, и англий- ский алфавит знал. И сейчас она по всем предметам аттестована.

Он поднимает оброненные детские перчатки.

— Мы стараемся относиться к детям как к развивающейся личности. За то, что сделала Лариса, ей можно памятник ставить, независимо от симпатий.

Лариса

— Я говорю нашим детям, что им придется оторваться от своих родителей, чтобы себя сохранить. Часто родители — со своими тяжелыми историями, и наши дети именно поэтому привязаны к ним, делят с ними эту штуку. Немножко созависимые. Поэтому я рассказываю иногда им свои случаи. Я просто говорю, что если они не расстанутся, они не смогут им помочь. Все разделят и дальше будут разрушать.

— Этот разрыв будет болезненным?

— Очень.

— Как они должны расстаться?

— Уйти. И эмоционально уйти.

— Оставить их в яме?

— Иначе не выберутся и тоже останутся в яме. Это жес-токо и грубо. Но, может быть, это даст понимание того, что есть шанс выбираться. Мы не сможем создать историю, где все позитивно, без боли. Тогда ничего не произойдет.

— Вы тоже ушли из дома?

— Нет, я не уходила, я просто сама себя обеспечивала. С родителями у нас не было диалога, не было точек соприкосновения.

— Они просто не могли покупать дорогие модные вещи?

— Да, они не могли это позволить. Окей, я брала и делала это сама. Поступление в институт тоже было с моей стороны неслыханной выходкой. Мне прочили мясомолочный техникум. Как максимум. А я пошла и поступила на режиссерское отделение университета в Улан-Удэ. Это вообще было: «Э-э-э? Что такое происходит?» И для людей, которые меня взяли, это тоже было достаточно неожиданно. Я была абсолютно гопнического вида.

— Это как?

— Наш город делился на группировки: наш район, поселок Мясокомбинат, был под «чавами», как тогда говорили. «Чавы» ходили так — в синие трико вшивался лампас. Это были огромные штаны. Модная такая штука. А на ноги надевали тапочки. Я не читала никаких книг. Я была абсолютно наглой, невоспитанной, дерзкой. У меня не было тургеневского мясокомбинатовского образа — все были увлечены романами и долгим сосанием на лестничных площадках, а я как бы в стороночке сидела. Парни накуривались, я не любила это, потом куда-то все шли драться… Мрачная картина. Две зимы я просидела в этом парадняке. Жутко неинтересно. У меня еще был дома большой аквариум с рыбками — это был отдельный мой мир. Такая параллельная жизнь: в городе были любители рыбок, которые ими менялись. Я знала, что вот эти живородящие, у этих можно икру отсадить. Это был процесс, который увлекал. И еще музыка.

— В то время, подростком, вы встретили человека, кто помог или подал пример?

— Да. Мария Васильевна, она театральный кружок вела. В наш ДК пришла по распределению молодая команда ребят, которые создали правильную энергию. Они начали делать современные штуки. Был дискуссионный клуб, который нас взорвал, — они приглашали туда музыкантов-рокеров, которые болтали со школьниками.  Это были совершенно по-другому заряженные люди. И они почему-то дарили мне это время. Они общались со мной на совершенно уважительных основах, это было здорово!

— То есть до момента, как вы их встретили, в вас никто не верил?

— Ну да, конечно! В комнате милиции меня на учет поставили. Я была активная, но это не было приложением к чему-то. Я немножко разрушала, у меня много агрессии было, нужно было драться… А потом, когда появились эти люди, все встало на свои места. Я ведь очень везучий человек. Сейчас я приезжаю в этот поселок, там нет больше ДК, все в ужасном состоянии, такой же криминальный район, и подросткам вообще негде себя реализовать.

— И у вас не было страха или барьера перед пацанами, которых вы потом встретили на Невском?

— Абсолютно. У меня было понимание того, что мы можем встретиться здесь и сейчас и сделать классную вещь вместе. И когда мне говорят, что страшно к таким детям подойти, я не понимаю.

Стас

Стас был одним из первых воспитанников «Упсала-цирка». Сейчас он помощник старшего тренера. На сцене идет собрание, а Стас сидит на черной трибуне и нехотя рассказывает.

— Сначала мы так встретились, в магазине. Потом я на занятия пришел и на первом же занятии вошел лицом в пол, нос расквасил. Это-то меня и заинтересовало.

— Как это?

— Не знаю. До сих пор тащит.

— Что же тут такого хорошего — расквасить нос?

— Адреналина хапнул. Занимались в квартире на Петроградке, там полы проваливались. Это было давным-давно.

Сальто они научились делать в первую же тренировку. Ярослав сказал, что иначе никого не выпустит.

— С тех пор много изменилось?

— Ну конечно. Вообще все поменялось. Как начал заниматься, так и пошло. Пошло-поехало, начал догонять всех.

— В это время ты еще в школе учился?

— Ну как учился! — смеется он. — Посещал. Иногда. Все начало изменяться, когда начал сюда приходить. И так провел четыре года до окончания школы.

— К тебе тут строго относились?

— Ну. Мы его били.

— Кого?

— Ярослава! Мы собирались и толпой пинали его. Потом — кто быстрей убежит. Но вообще за счет цирка я и вылез. Если бы не он, я бы, о-хо-хо, — он перестает смеяться и, резко отстранившись, говорит, — я не знаю, где бы сейчас был. Я вообще раньше злым был.

Лариса

— Астрид сейчас пишет диссертацию. У нас с ней разные точки зрения. Я считаю, что дети должны работать на результат, а Астрид — что больше значения имеет импровизация, анализ. Мы каждый раз встречаемся, и доходит до конфликта. Раньше мы ругались!

— То есть Астрид не требовала бы от Ильи результатов.

— Да, она была бы первым человеком, который против. Черт его знает. Бэнкси сказал, что здоровый взрослый — это не забитый на мясо ребенок. К сожалению, часто рядом с подростками оказываются вот эти «убитые дети». Порочный круг. Но иногда мы разрываем его. Благодаря чокнутым взрослым, которые понимают, что сейчас надо чуть-чуть сохранить, чуть-чуть побыть с ними.

— Ваши коллеги и выпускники Наташа и Стас — на них круг разорвался?

— Конечно. Они сделали шаг в свою сторону, приняли решение.

— Травма же все равно остается?

— Конечно. Но человек понимает: я зачем-то здесь живу. А не задает себе вопрос: почему я здесь должен находиться?

— И все-таки. То, что вы делаете — это же капля в море.

— Да! Конечно! И самое ужасное, что я это осознаю, понимаю и буду продолжать делать каплю в море. Не все же должны Нельсонами Манделами рождаться. У каждого своя история. Я думаю, когда Нельсон Мандела делал революцию, он точно понимал, что это не капля в море. А я понимаю. Или вот вечером думаешь: ты прожил какую-то жизнь — и вот такая штука построена. Да, она стоит в мире, и если смотреть в Google, то ее даже не видно. Но вы же ее видите? И я вижу. И это важно.

Постскриптум

— Я решила бороться с тем, чтобы обувь стояла вот так, — говорит Лариса, входя в стеклянный коридор цирка, где под ногами равномерным слоем разбросаны детские кроссовки. — Но ровно в тот момент перестала бороться, когда поняла, что не умею сама. И моя обувь стоит только вот так!

Она наклоняется и переворачивает свои кеды, валяющиеся на боку прямо посередине.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение