--

Маленькая родина

Во что верят родители погибших в Донецке детей

В последние дни возобновились обстрелы Донецка, самые мощные после начала перемирия. Снаряды залетают в том числе и в Октябрьский, поселок неподалеку от аэропорта, где на футбольной площадке школы №63 в ноябре погибли дети. Сейчас там продолжают жить их родные, одноклассники, друзья. Корреспондент «РР» накануне Пасхи решилась с ними поговорить. Потому что никто из погибших на этой войне не должен быть забыт. Каждое имя должно быть названо, чтобы прекратился этот кошмар

Марина Ахмедова поделиться:
16 апреля 2015
размер текста: aaa

Октябрьский — «поселок-призрак». Он находится недалеко от аэропорта, снаряды сюда прилетают регулярно, даже в дни объявленного перемирия. Его жители стараются сделать все дела до обеда, пока относительно тихо, чтобы во второй половине дня не выходить из домов и подвалов.

За ДК находится школа. Ее здание по архитектуре больше подходило бы для того, чтобы стоять в каком-нибудь западноевропейском городке, а не на окраине индустриального Донецка. К школе примыкают домики с разбитыми крышами. Двор, выложенный розовой и желтой брусчаткой, изуродован глубокими воронками. Желтая стена школы посечена и почернела. В этой школе учился украинский магнат Ринат Ахметов. Она была отремонтирована и перестроена за его счет. Проект ее перестройки назывался «Маленькая Родина».

Посреди школьного двора стоит дежурная баба Маня. Подбородок схвачен платком. Она смотрит в небо. Небо бахает.

Баба Маня

— Во! — баба Маня поднимает указательный палец. — Слышали? Якое премирие? Ложимся и не знаем, чи встанем, чи не, — она говорит на суржике, мешая русские слова с украинскими. Из русских она выкидывает гласные, а украинские произносит твердо, квадратно. — Все люди уже какие препуганные, — продолжает она, обходя школу.

Баба Маня равняется со школьным стадионом, на зеленой сетке которого траурный венок. В ноябре здесь во время игры в футбол погибли двое учеников — Данила и Андрей. С тех пор на стадион никто не ходит. Баба Маня останавливается на разбитой лестнице, ведущей к стадиону.

— Дети туточки играли, — тихо произносит она. — Дите — оно идет себе бегать, гулять. Кому оно мешает?

Спускается с лестницы. Идет дальше и встает у воронки в палисаднике за задней стеной школы.

— Такие красивые деревья тут были посажены, — жалуется она. — Все ушло. Все.

Опять бахает, и это заставляет бабу Маню замереть на секунду, но не мешает ей продолжить обход. Только теперь она, глядя строгими глазами в небо, осуждающе качает головой, приговаривая: «Опять гакают. Гакают и гакают. Не считают, что тут люди живут. А тут люди живут».

Со стороны разбитого желтого дома взвивается вверх стая черных птиц и летит через школьный двор. Баба Маня провожает ее глазами.

— Полетели, полетели, — говорит. — Сейчас где-то воронка ляжет… Якое премирие? Ну якое?! Добра нет! — отзывается она на очередной раскат. — За правду убьют! …Тильки Бог есть, и вин все видит. И людей держит. Як Господь сказал? «Призови имья мое, и я тебя спасу».

Данила

В школьном коридоре на столах стопками разложены тетради. К ним подходят ученики в сопровождении родителей, сдают тетради с выполненным домашним заданием и забирают проверенные. Обучение в школе дистанционное.

В кабинете директора за столом собрались учителя.  Сегодня они вспоминают одного из двух погибших на стадионе мальчиков — четырнадцатилетнего Данилу Кузнецова.

— Учился он средненько, — говорит Вера Николаевна (имена учителей изменены из соображений безопасности. — «РР»), — но не вредный был.

— Нет, не вредный, — кивая, соглашаются другие учителя. — Врагов у него в школе не было.

— А чтобы он над кем-то издевался… — продолжает Вера Николаевна, — такого вообще не было. А вот именно таким он и был! — произносит она таким тоном, словно кто-то с ней спорит. — Он воспитывался одной мамой, и младший брат был на его руках. Данила с детства привык быть самостоятельным.

— Я-то знаю его как соседка, — вставляет молодая худощавая учительница. — Семья у них в общем-то неблагополучная. Но вот плохого слова от него…

— Ни-ког-да! — перебивают учителя хором.

— Хотя мама ведет образ жизни… м-да…

— Данила любил кататься на роликах, — продолжает та же худощавая учительница. — И мне что запомнилось: вот выйдет он во двор, встанет у друга под окошком, покричит: «Саша, выходи!» Не «давай быстрее выходи», а просто — «выходи». Потом сядет на пенек перед подъездом и сидит ждет. А выйдет друг — пойдут кататься. У нас во дворе всегда было как? Взрослые утром, только солнце встанет, повыходят на работу, а дети к восьми уже во дворе собираются, начинают по деревьям лазить. А когда у кого-нибудь появится кусок батона, они его дружно поделят на всех, еще сверху — майонез, и скушают. Наш двор жил как одна дружная семья.

— Вы про Данилу говорите? — спрашивает директор — невысокая женщина с короткой стрижкой — заходя в кабинет. — Ну, добрячий же пацан! — улыбается она.

— У него даже само лицо такое было, вот такие щечки, — вставляет Вера Николаевна. — И всегда на лице такая… невинная, извиняющаяся улыбка. Он даже взглядом обидеть не мог. А у малого Кузнецова бывало, малой пошустрее… Мы же знаем, что всякое бывает в школьной жизни. К кому-то с презрением относятся просто потому, что он не из такой семьи. Но с Данилой такого не было.

— Нет-нет-нет, — машет рукой директор.

— Если в нашем поселке и звучала фамилия Кузнецовых, то только в связи с матерью, — продолжает Вера Николаевна. — Она работала на рынке. А там — приди в пять утра и уйди в восемь вечера, работая за гроши. Но Данилушка, видимо, от природы таким добряком был… А когда он погиб, это жуткий день был.

— Я уже ехала из школы домой, — говорит директор. — А это случилось в шестнадцать двадцать. В семнадцать часов я уже знала об этом.

— А у меня такая ситуация была, — говорит Вера Николаевна, — я в тот день вышла из школы, иду и на углу встречаю его — он шел с Максимом Пыпой, младшим братом погибшего вместе с Данилой Андрея. И Данила говорит: «Вера Николаевна, можно я вам домашнее задание расскажу?» А я отвечаю: «Данила, ну я уже ухожу, давай завтра расскажешь». А он говорит: «А во сколько завтра?» «Постарайся завтра до двенадцати часов». А он говорит: «С одиннадцати до двенадцати я завтра точно буду у вас». И вот когда мне позвонили и сказали, что он погиб, у меня в голове — ты ведь завтра с одиннадцати до двенадцати должен был ко мне прийти!

— И вдобавок он в такой шапочке был… — напоминает директор.

— Да! — спохватывается Вера Николаевна. — На нем шапчоночка была ярко-салатового цвета… Почему пострадал именно он — этот ребенок, который не видел в жизни счастья? Он был не таким, как другие дети. Он знал, что ему нужно вернуться из школы домой и приготовить покушать для себя и младшего брата… Наши дети все это время сидели взаперти. А тут выдалась тишина, вот они и собрались на поле погонять мяч.

— В тот день тихо было, — вставляет директор.

— Футбол — это единственное, что осталось у наших детей, — говорят учителя. — Школа не работает, кружки не работают. Родители не разрешают выходить во двор. Мальчики хотели погонять мячик. Просто погонять мячик.

— А когда мы туда прибежали, по стадиону были разбросаны мозги, остатки одежды… Боже, избавь! — вскликивает директор. — С тех пор дети к стадиону даже не подходят. Ой, ну страх!

— Сначала ненависть была, — говорит Вера Николаевна. — Ненависть и злоба. Злоба — не тайная, а открытая.

— За что детей?! — галдят учителя. — Здесь ничего стратегического нет! Только дворец культуры рядом. Школа! Магазин! Детский сад! Парикмахерская. Обстреляли школу со всех сторон. Целенаправленно!

— Когда ребята погибли, — снова берет слово Вера Николаевна, — ученики нашей школы пообещали защитить живых. Может, они в каком-то узком смысле понимают эту защиту. Может, в пафосном. Но Октябрьский — их маленькая родина. Мы все здесь выросли, мы все здесь друг друга знаем. Мы — большая деревня. И да, наши выпускники девятого класса ушли в ополчение. Когда в августе от обстрела погиб Артур Бабенко — а мальчик просто работал в цветочном магазине возле Краеведческого музея — его одноклассник Саша поклялся… И другие мальчишки поклялись: мы будем мстить за своего одноклассника… А мы — у себя на земле. Понимаете? А в пятницу я иду — как обычно, бахало. И автоматные, и пулеметные очереди. Навстречу Руслан в форме ополченца. Я ему: «Руслан, вы еще не навоевались? Это скоро закончится?» А он говорит: «А вот я там для того, чтобы это быстрее закончилось»… Вот Илья Кузнецов — он еще мальчишечка, он пока еще ничего не понял, а Максим Пыпа — восьмиклассник. Он потерял и брата, и друга в один день. У него психологический надлом произошел, ему не то что порог школы переступить — ему сложно зайти в школьный двор.

Во дворе дома, в котором жил Данила Кузнецов, лавка у подъезда покрыта затертым линолеумом. В автомобильных покрышках распускаются первоцветы. У закрытой двери кричат три кота. Стена соседнего дома выкрашена снизу в белый цвет, а сверху — в веселый розовый. Идет дождь. Во дворе никого.

Дверь в квартиру номер 12 обита старым дерматином. Звонок не работает. А стук в дверь выходит мягким и глухим. Дверь открывает женщина с одутловатым лицом. В коридоре не горит свет. Из открытой двери ванной комнаты тянет сыростью и ржавчиной. Мать погибшего Данилы Ольга садится в продавленное кресло. Юбка открывает ее колени. На тумбочке перед ней — икона, Библия и крест, опирающиеся на цветочный горшок, а между ними — фотография мальчика на голубом фоне.

— Футбол он любил, на футбол ходил, — неприветливо говорит она. — Что еще? В бассейне я его рожала — деньги заплатила и рожала. Говорят, так легше. Сначала воду туда набрали, потом залезла туда, да и родила. Двадцать один мне был. Ну, конечно, я его хотела. А как же?! Он был спокойный у меня. Просто… просто когда покушает, танец живота танцевал мне. Встанет и танцует танец живота, — смеется. — Или упадет на кровать и не может встать. Перед смертью похудел, а вообще был такой… сейчас покажу… — она встает и скрывается в смежной комнате, откуда на порог ложится затхлая тень, позволяя предположить еще большую убогость того пространства, куда она за собой не зовет. — Вот, — возвращаясь, она показывает фотографию, на которой упитанный мальчик в футболке улыбается, от чего его щеки подпрыгивают к глазам. — А на кладбище будет фотография, рисованная на памятнике. Там он будет стоять с мячом. Мы уже хотели поставить, а дожди идут, нельзя ставить… Папа у него умер, я еще беременная была. От чего? Ну, там… проблемы были. А со свекрухой мы общаемся. Данил и ночевал у нее, и все… Что-то мы не могли ему купить, свекровь с золовкой покупали, — добавляет она сварливым голосом, словно защищаясь от обвинений, которые ей сейчас никто не предъявляет. — А в тот день, когда его убило, я говорю: «Даня, пойди в школу, Илюшке уроки запиши». Школа же закрыта. Мы же ходили, все записывали, а уроки дома делали. А он: «Не пойду! Пускай сам идет или ты иди!» А тут приходит и говорит: «Мам, дай я пойду, уроки запишу Илюшке». Я прямо удивилась. Принес уроки и пошел на поле. А тут как начали бомбить, у нас аж стекла повыбивало. Прибегают соседи и говорят: «Двоих на поле убило, Данилу и Андрея». Андрей — старше, ему восемнадцать лет, он уже выпустился из школы. Но Андрея совсем разорвало. А этому шейку перерезало. Да. Ым-м-м… — она обводит спокойными глазами обои, на которых повсюду проступают темные пятна старости и сырости. — Ну, тут я упала, и все. Там еще ребята были раненые, их забрали. А этих долго не забирали — проехать сюда не могли. А у нас по поселку света не было нигде. Так я побежала туда, конечно. Его на сетку откинуло, — в ее голосе появляется злость, а черты оплывшего лица заостряются. Кажется, она не жалуется на жизнь, а только злобно посвящает в ее подробности. — Андрея там сразу брезентом накрыли. Продолжали бомбить. Я там рядом со своим легла и лежала, пока дээнэровцы не приехали и его не забрали. Корреспонденты тоже приехали, штук пять, снимали. Они прямо в лицо лезут и лезут… И так плохо. Светят в лицо, и так темно. Стреляли долго… Тут каждый день стреляют. А вы что, не слышали, как полчаса назад бомбануло? …Илюша со мной побежал на стадион, он видел все, тоже плакал… Мы пришли домой. Света-то нет. Всю ночь я сидела на этом диване. И тут корреспонденты — лезут и лезут. Зачем в лицо-то лезть, когда темно? Утром поехала в морг. Когда похоронила, тогда только уснула. Снился. Тут возле балкона стоял. И в коридоре снился. Когда в коридоре, глазки у него какие-то черные были — так приснился. А возле балкона — уже нормальный был, уже смеялся. Потом на диване сидел. Так это ж его диван — он на нем все время спал, — она скользит взглядом по дивану, подлокотники которого засалены так, что покрылись блестящей коркой. — Да я вообще не соображала ничего, — смеется. — У меня даже на кладбище слез не было. Потом каждый день плачешь, плачешь. Жалко его — маленький же был. Дите же. Все-таки. Плачешь и плачешь… А оно как за сердце схватит. Ым-м. Д-да. А, может, я завтра выйду, и меня завтра убьют. Значит, судьба такая. Может, ты сейчас выйдешь, и тебя застрелят… Он еще левшой у меня был. Снаряды же как сыпаться начали — тух-тух-тух, по рядам их шесть штук упало. А до этого у нас на поселок только ночью падало, но мы вечером собирались и в подвал спускались… Укропы придурошные. У меня был бы автомат, я бы их перестреляла, — она улыбается, и по этой улыбке видно — перестреляла бы. — Серьезно-серьезно я тебе говорю: я бы постреляла их. Это сейчас я успокоилась. А тогда я орала, поубивать их хотела. И сейчас я смотрю на них по телевизору, а мне противно… Особенно этот… стоит, рожа такая отожратая… ага… И как он говорил, — лицо Ольги принимает брезгливое выражение, — «ваши дети на Новый год в подвале будут сидеть». Они там и сидели, только Данилы уже не было… Он сейчас, получается, на небесах. Золовке приснилось, он по белому коридору шел и улыбался. Значит, на небесах же? А мне с тех пор больше не снился вообще. Только к Вале пришел, борща попросил. Валя говорит: «Борща захотел», — смеется. — Ну да, он вообще покушать любил. Как что-нибудь себе начудит, нарежет на кухне, ха-ха-а-а, — ее смех на секунду переходит в плач. — А Илюшка еще не осознал, что братика нету. А я встану утром, поцелую его фотографию. А что еще мне остается? Вернешь, что ли? …А че они стреляют вообще сюда? А как это?! А че я детей должна увозить и прятать? А если мне некуда тикать?! Куда я их повезу? Свекруха на Путиловке живет, а там вообще все разбомбили… Написали, что у него шок был и сразу сердце остановилось… Ну как… голову ему не отрезало, но вся голова побита была, в осколках. Рука — вся до кости. А животик смотрела — вроде целый. И ноги целые у него были, он же в джинсах был. Я ему кремовый костюм купила, одели его в морге. Лежит он у меня, как жених. Светленькое все на нем. И гроб — бирюзовый. Похоронили — не обидится. Угу… Ым-м-м. Д-да. Ренат же Ахметов помог. Все помогли. М-м-м… Угу… А какая мечта у меня? Дитя чтоб вернули, — смеется. — Вот мечта у меня. Дитя чтобы верну-у-у-ли… Но они возвращаются в чем-то там — в дождике или в снеге. Значит, там они нужнее. Нужнее, чем мы. Ну-ну. Нужнее, значит.

Во дворе бушует ветер, наклоняя головы молодых нарциссов к земле и гоняя комки пушистого снега с дождем.

Андрей

Сегодня учителя передвигаются короткими перебежками. Несколько снарядов прилетели во дворы поселка, упали на дорогу. Гул над поселком то затихает, то возобновляется. Классная руководительница погибшего Андрея Елисеева Ирина Михайловна — на высоких каблуках. В сумке у нее — толстый альбом с фотографиями выпущенного класса.

— Он не любил фотографироваться, — говорит она, открывая альбом. — Это фотографии за восьмой класс, — ее палец утыкается в лицо круглолицего светловолосого мальчика, ростом ниже одноклассников. — Так сложились обстоятельства, что он с папой своим родным никогда не общался и не знал его вообще. Родной ему была только мама. Но мама вышла еще раз замуж и уехала в Макеевку, а Андрей жил в интернате. Потом отчим, с которым мать разошлась, оформил на него опеку. У них даже фамилии разные: Андрей — Елисеев, а папа его, младший брат Максим и сестричка — Пыпы… Андрей закрытым был ребенком, — она убирает палец с его лица, — скрытный и стеснительный. Учился сначала хорошо, а потом связался с лодырями. Сидели на задней парте, веселились, шумели. Он пришел к нам в шестом классе. Но быстро сдружился с местными мальчишками. Спорт его интересовал, а на математике и на русском ему неинтересно было сидеть. Он мог проводить в спортзале целый день. Директор с завучем даже выгоняли их из спортзала. А они: «Можно еще чуть-чуть в волейбол, еще чуть-чуть в баскетбол…» Когда Андрюша закончил девять классов, он пошел в 67-е училище на Путиловке. Учился на сварщика и одновременно работал на радиорынке «Маяк». У него появились деньги. Начал встречаться с девочкой, своей одноклассницей, — она снова открывает альбом, и теперь ее ноготь ловит простое спокойное лицо девочки с распущенными светлыми волосами. — Красивая девочка, — заключает Ирина Михайловна. — Но мы все равно с ним часто общались. Если ссорился со своей девочкой, подходил ко мне:  «Мама Ира, помогите, подскажите». Да, я была их классной мамой… Да, мы не афишировали конкретно, чье это на стадионе лежит… Там остатки мозга и кусочки черепа были разбросаны. И такая жуткая картина: представьте, когда папа отгонял собаку, которая пришла и кусочек этих останков потащила, папа плакал. Не ругал собаку, не бил, а больше как бы просил ее: «Отойди, пожалуйста, не трогай, это же моего сына». И собака отошла. Андрея на Грабарях похоронили. Это кладбище все-таки обстреливают. Предлагали более безопасное место, но папа настоял, чтобы там. Я на кладбище не поехала. Не из-за страха. Мне было не страшно. А просто, ну, как бы… репортеров куча была, и они достали своими вопросами морально. Даже директор пыталась их просить: «Пожалуйста, не трогайте учителей, им действительно тяжело сейчас». И еще у меня своя психологическая травма — я не могу слышать звук забиваемых в гроб гвоздей. Это связано с похоронами моей бабушки. В тот момент, когда забивают, я всегда ухожу. Этот звук для меня — что-то закрытое. Просто чувство в этот момент, что гвоздь забивается сюда, — она подносит руку к широкой груди. — Андрюше по жизни было тяжело. Он не успел познать счастья. У него не было безоблачного детства. Он в семье был за старшего. И когда у него появились первые деньги, он пытался наверстать то, чего у него никогда не было, — купил дорогой телефон, одежду… В школе он всегда ходил в одной и той же мастерке. Папа их особо денег никогда не зарабатывал. В основном он металл искал, сдавал, за счет этого они выживали — он и трое детей… Не зря Андрей сразу пошел работать. Он очень хотел заработать денег, очень. Он хотел из всего этого уйти. Но деньгами всегда делился с отцом… Это — мои мальчики, — она накрывает широкой ладонью фотографию класса. — Это — мои дети. У меня нет своих детей, а этим я посвятила часть своей жизни… Нет, я не отговаривала выпускников девятого класса идти в ополчение. Во-первых, у них есть родители, во-вторых, они уже взрослые и у них есть свое мнение. Денис наш пошел служить после того, как Андрей с Данилом погибли. Он сейчас находится в одном из расположений.

— А вы знаете что?! — в кабинет входит Вера Николаевна. — Я сейчас шла и запуталась в какой-то тонюсенькой проволоке! Ну все, думаю, попала! Думала, растяжка.

Твердо наступая на тонкие каблуки, Ирина Михайловна выходит в коридор. Распахнув входную дверь, туда залетает женщина в шапке, надвинутой по самые брови. На ней — куртка с плюшевой оторочкой.

— Вы слышали, как две мины упали?! — громко начинает она. — А я смотрю — мина через двор летит — вжи-и-и… Через нас пролетела, через Чувашскую и врезалась в тротуар! Следующая летит — на Ударную. Оля с магазина там живет, она видела, там возле дома упало. А главное — летит через нас! Обалдеть можно! А Карина качается на качелях. Вжи-у-у! Розовенькая такая мина. И сразу джип ДНР туда подъехал, маячок вытягивает со двора.

— Да что вы говорите? — качает головой директор школы, словно речь о чем-то обыденном. — Да что вы говорите?

Ирина Михайловна выходит за дверь. Под козырьком стоят, разговаривая, две женщины. Пока учительница спускается с лестницы, она слышит обрывок их разговора: «Нет, там повреждений в доме нет. Под ним в землю ушло».

— Вон там три дома сгорело, — направляясь к улице Энгельса, Вера Николаевна машет в сторону почерневших крыш. Ее перебивает звук летящего снаряда. Слышатся пулеметные очереди. — А вот за этими домами, — продолжает она, — родительский дом директора нашей школы. Его разбомбили, только фундамент остался. — А вы знаете, в каждом минусе есть плюсы, — она смеется. — К нам прилетело, я выбегаю на балкон, внизу сосед проходит. Я кричу: «Валера, к кому попали?» Он кричит: «К тебе!» Я смотрю — у меня балкон сыпется и оконный блок выбит. Смотрю-смотрю, а про себя думаю: «Ну и ладно. Перед Пасхой мыть не придется».

Ирина Михайловна, идущая рядом, смеется.

Учителя приближаются к кирпичному дому. Окна первого этажа забиты фанерой. С той стороны подъездную дверь открывает бледный подросток с большими глазами. Коротко поздоровавшись, не глядя на учителей, он поднимается по лестнице.

— Максим, а счетчики у вас ЖЭК установил? — спрашивает Вера Николаевна, пыхтя за ним.

— Да, — коротко отвечает он.

— А свет у вас есть?

— Да… Проходите, — коротко бросает он, заведя учителей в узкую темную прихожую и скрывается в дальней комнате.

— Добрый день, добрый день, — встречает их Александр Юрьевич Пыпа — невысокого роста худой мужчина, одетый в свитер и темные брюки. Его брови сведены в переносице, а блестящие голубые глаза застывают в одной точке, как у человека, только что пережившего сильный стресс. — У нас чуть-чуть беспорядок, — извиняется он.

— Ничего, — бодро отзывается Вера Николаевна. — Мужская квартира.

За его спиной в комнате у протекшей стены стоят полки, заполненные игрушками, какие может собирать девочка. Под потолком, покрытым темными пятнами, натянут толстый полиэтилен, в центре которого проделана узкая дырка, а в нее вставлен шланг, по которому вода, капающая с крыши, собирается в пластмассовую емкость, стоящую на полу.

— Все течет, — извиняясь, говорит отец. — Я ничего не могу сделать, это «Точка-У» шандарахнула. Я сам видел, как она летела. Это жилье — не наше, мы его снимаем уже десять лет, и за это время намучались. Обращался в инстанции, никто не может помочь. Журналистам, которые приходили после смерти Андрея, я рассказывал про нашу проблему, но они сделали репортаж и ушли… А у меня еще такая, получается, категория — я участник боевых действий в Афганистане. Афганец, если так брать. Один воспитывал троих детей. Один из них — Андрюша, который погиб. Царствие ему небесное, — его голос дрожит.

— А вы сразу после трагедии обращались куда-нибудь? — спрашивает Вера Николаевна.

— Не то состояние у меня было, — говорит он, уходя на кухню.

Там на подоконнике разбитого окна — пустая трехлитровая банка, прикрытая клубнем свеклы, граненый стакан с гречкой. Александр Юрьевич усаживается за облупленный стол, на котором в новой рамке — фотография Андрея на голубом фоне.

— Я даже не знаю, к кому теперь обращаться — к Захарченко? — продолжает он. — Я десять лет бегал по инстанциям, а толку никакого не добился. Все меня кидали.

— Но вам ведь предлагали какое-то жилье… — говорит Вера Николаевна.

— Да. Которое уже было самовольно занято другими. А другое — в сгоревшем доме. Вот что они мне предлагали… А про Андрюшку шо рассказать… Я теряюсь… Ну, не могу собраться. Он хорошим был, добрым и умным. М-м-м…

В комнате раздается шорох — это Максим подошел ближе, чтоб слышать.

— Ха-ха-ха, — смеется Александр Юрьевич несмелым смехом маленького человека. — Я не его родной отец, но воспитывал его с детства, когда сошелся с его матерью. Потом под опеку его взял, Андрюшку моего. Ну… почему он с матерью не захотел жить? Это у него спрашивать надо было. Когда дети у меня рождались — это были самые счастливые моменты в моей жизни.

Внезапно сильный порыв ветра распахивает форточку и яростно бросает на стол перед фотографией Андрея пригоршню града. Александр Юрьевич вскакивает с табурета, чтобы закрыть форточку, но когда его рука тянется к раме, раздается свист снаряда, пулеметная стрельба и близкий разрыв.

— Я сейчас! — выбегает из кухни отец. — Мне надо посмотреть, куда ложат!

— Неприятно, да? — спрашивает Ирина Михайловна. — По рукам пошла дрожь…

За ее словами следует череда близких раскатов. Женщины продолжают сидеть на табуретках. А Максим, приподняв костлявые плечи, не отрывает головы от дверного косяка. Александр Юрьевич возвращается тихой походкой.

— Одному, может, и тяжело троих детей воспитывать, а может, и не тяжело, — продолжает он. — Случай расскажу! — вспоминает он. — Максик, ты помнишь? — обращается он к сыну, но тот поднимает плечи выше, закрываясь. — Маленькие вы были. Приходилось вас гонять, заставлять делать уроки. Ну, я ругать вас пробовал, ничего не получалось. Потом говорю: «Дети, учитесь для себя. Все. Я больше не буду вас гонять». Проходит пара дней, доча возвращается из школы с хорошей оценкой. Макс тоже приносит хорошую оценку. И Андрюша — тоже. И вот я перестал их гонять. А один раз хотел проверить дневники, а они их попрятали. Было такое. Да, Максик? Я вечером говорю: «Так. Давайте дневники». Все трое по росту выстроились: «Нема!» Говорят, в школе взяли на проверку. У всех троих. А утром я что-то копошусь на кухне, слышу, они шуршат, дневники раздают: «На, на». Я промолчал. Ну, много таких случаев было… смешных. А как я с ними управлялся? Гаркну так, чтоб слушались. Я еще в Афганистане понял: какой бы жизнь ни была, ею надо дорожить. Жить надо. Но тогда мне было восемнадцать лет, родина приказала, а приказ есть приказ. Когда я вернулся, родина уже развалилась. Но я сразу сказал: «Украины не будет». Мы промучались двадцать три года, но теперь мои слова сбылись… Когда я чувствовал себя несчастным? Ну вот когда Андрюшка погиб, — он смотрит в глаза фотографии. — Ну а так, если брать с бюрократической стороны, то когда приходил в инстанцию, ждал, а на меня — ноль внимания. А нам жить было негде. Приехала хозяйка, выставила Максимку на улицу. Я обратился в милицию, а там мне: «Она хозяйка». Мы неделю сюда не могли войти. Она с родственниками нас тут терроризировала, дээнэром пугала. Не мне они звонили, Максиму.

— Они говорили: дээнэр приедет, даже трусов не успеете собрать, — выдыхает Максим.

— А когда Андрюша погиб… я был в тот день в школе — я там рабочим работаю. Я еще утром встал и собрался на рынок. Подошел будить Андрюшу, он обычно мне помогал. «Андрюша, пойдешь?» — «Не, я спать хочу». — «Ну ладно, сам пойду». Пошел, капусты купил — как на свадьбу. Пришел. «Андрюша, сделаешь салатик?» — «Да, папа, сделаю». Это я его, получается, в последний раз видел. Вернулся из школы. Начался сильный обстрел. Но это же было уже привычно. Взял телефон, начал звонить Андрюше. А там — «абонэнт нэ абонэнт», — он передразнивает украинский выговор. — Четыре раза набрал. А дома света не было. Стучатся в дверь. Открываю. Андрюшины друзья: «Дядя Саша, держитесь!» А у меня вдруг само вырвалось: «Шо, Андрюша погиб?» Как-то так — само. Закрываю дверь. Бегу не знаю как. Я быстро бежал, у меня потом ноги болели. Почему спешил? А не знаю. Ноги сами меня несли. Прибегаю на стадион, а Андрюша уже накрыт, и Данька меньший лежит. И такое состояние у меня — как шоковое. Не то что паника… Слезы текут. Сразу звонить…

— Мне ты звонил, — выдыхает Максим.

— А нас же еще обстреливали… Но истерики у меня не было.

— Вы держались молодцом, — мягким голосом говорит Вера Николаевна.

— А Максимка, — когда он поворачивается к сыну, тот начинает усиленно моргать и отходит от двери, — он и брата потерял, и друга. Он хоть худой и маленький, но костлявый, тяжело мне было его держать. Еле держал… Плакал?! Кричал! Там не то шо плакал. Да что там Андрюшка-то пожил — восемнадцать лет. Он научил меня, как деньги слаживать и как капусту резать. Но у меня не получилось. А, нет! В другой раз режу капусту, и у меня непроизвольно получается, как он учил, — тык-тык-тык.

— А как деньги правильно слаживать? Научите нас тоже, — просит Ирина Михайловна.

— Ой-й, — отец вздыхает, вынимает из пакета кошелек, открывает его. В нем оказываются самые мелкие купюры. Он достает их и кладет под десятку пять гривен, под пять — две, а под них — одну. — Снизу должны лежать меньшие. В обратном порядке, а не наоборот, тогда деньги будут.

— А меня научил играть в футбол, — тихо говорит Максим, и тогда становится ясно: ему необходимо поговорить о брате, но не с кем. — Он был хор-р-роший стар-рший брат.

Воздух за окном разрывается.

— Начинается, — вздыхает Александр Юрьевич.

— По террикону бьют? — спрашивает Ирина Михайловна, и отец прислушивается к нарастающему звуку.

— Нет… — произносит он. — Это уже сюда. Вот это падает уже сюда… Вы спрашиваете, какая у меня мечта? — он смотрит на фотографию сына. — Мы с детьми так долго мучились из-за того, что у нас не было своего жилья, что моей мечтой стало просто оставить своим детям после себя жилье, которое будет принадлежать им.

Учителя спешат уйти, чтобы добраться домой. Александр Юрьевич продолжает смотреть на фотографию сына. На его лице счастье мешается с несчастьем, словно такие маленькие люди, как он, рождают детей для того лишь, чтобы иметь в своей беспросветной жизни хоть один способ узнать, что такое счастье.

По лестнице учителя спускаются, придерживаясь за стены. За входной дверью подъезда ждут, когда снаружи стихнет.

— Сразу не выходим, — тихо говорит Вера Николаевна. — Надо прислушаться…

Тихо открывают дверь и быстро ее закрывают. Белый облезлый кот не успевает юркнуть в подъезд. Прижав уши к голове, он ершится и кричит. Учителя расстаются на безлюдном перекрестке, и каждая спешит к своему дому.

В предпасхальный день выглянет с утра солнце. Утром учительница русского языка Вера Николаевна выйдет на улицу и увидит, как худощавая учительница Светлана Алексеевна вместе с соседями обрезает во дворе ветки. «Скоро все зацветет, — подумает Вера Николаевна. — Значит, все будет хорошо. Господи, весна». Она окликнет Светлану Алексеевну, радостно приветствуя ее. В другом дворе она насчитает семь играющих детей. «Семь!» — воскликнет про себя она. А садясь в маршрутный автобус, обрадуется, что все места в нем заняты. «Значит, жизнь продолжается, — подумает она. — Мы дома. Мы возвращаемся домой. Это — наша маленькая родина». Она шмыгнет носом, готовая заплакать.

А вечером Октябрьский накроют снарядами так, что баба Маня, спеша в подвал, будет думать, что земля сейчас перевернется. Но совсем к ночи, когда на блокпосту перестанут пускать в поселок гражданские автобусы, она выйдет из подвала и пойдет пешком к храму. Над ее головой полетят снаряды и птицы. Где-то совсем рядом  баба Маня услышит пулеметную очередь. И всю дорогу до храма она будет повторять: «Призови имья мое, и я тебя спасу».

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение