--

Примаков: первый

Что он изменил в истории мира, а что — нет

В возрасте 85 лет в Москве скончался Евгений Примаков. Его называли титаном и глыбой российской политики уже при жизни. Мало о ком с таким уважением и даже почтением отзывались не только единомышленники, но и оппоненты. Хотя на самом деле его достижения не столь однозначны, и консенсус вокруг фигуры Примакова во многом связан с тем, что многого, чего он хотел, он так и не сумел добиться, благодаря чему не рассорился с противниками окончательно. Тем не менее осторожный и рассудительный, Примаков вошел в новейшую историю России как резкий политик, развернувшийся над Атлантикой. И он же стал живым воплощением связи политических времен: советской традиции, демократизации 1990-х и возвращения государства нулевых

Дмитрий Карцев поделиться:
9 июля 2015
размер текста: aaa

Журналист

Лето 1948 года. Три года, как закончилась Вторая мировая война. Уинстон Черчилль уже произнес Фултонскую речь и заявил о «железном занавесе» в центре Европы, а Гарри Трумэн озвучил свою доктрину сдерживания СССР по всему миру. Германия стояла накануне окончательного разделения, холодная война набирала обороты.

А в Москву едет вчерашний школьник Евгений Примаков, мечта которого о море и дальних странах разбита вдребезги. Из Бакинского военно-морского училища его отчислили по состоянию здоровья. В столице он решил поступать в Институт востоковедения и выбрал изучение арабского языка. В разгаре была война за независимость Израиля, СССР делал в ней ставку на новое еврейское государство, чьи лидеры не скрывали своих симпатий к советскому эксперименту, а их арабские противники, напротив, рассматривались как традиционные союзники Англии.

Примаков входил в большую жизнь с заднего входа и, возможно, по пути наименьшего сопротивления.

Но когда он заканчивал обучение, мир уже успел головокружительно измениться. Изменилась и его собственная траектория.

Во-первых, арабское направление постепенно становится стратегически важным, а молодые арабские «демократии» с военно-социалистическим уклоном, сменившие старые монархии, окажутся главным союзником СССР в регионе. В свою очередь, Израиль, напротив, отправится в сферу влияния США.

Во-вторых, сам Примаков поступил в аспирантуру экономического факультета МГУ, что было большим достижением для студента из далекой провинции.

После ее окончания он пошел работать в Государственный комитет по телевидению и радиовещанию, в управление радиовещания на зарубежные страны. Проработав на иновещании девять лет, ушел оттуда по настоянию отдела пропаганды и устроился в газету «Правда». Интересно, что так же назывался корабль, на котором Примаков проходил свою единственную практику в мореходке.

Почти сразу молодого корреспондента отправили в Египет. Ближний Восток бурлил: новые государства возни­кали и распадались, происходили кровавые перевороты, постоянно менялась власть.

— Это было время очень интересное и очень хорошее для нас, — вспоминает в беседе с «РР» бывший коллега Евгения Примакова по газете «Правда» Всеволод Овчинников. — Мы были, пожалуй, столь же популярны в то время, как сейчас звезды шоу-бизнеса. Во всяком случае, когда ездили по стране и выступали, мы самые большие залы заполняли. Люди чувствовали, что мы бьемся головами в тесные своды дозволенного, чтобы как-то расширить кругозор советского человека. Кроме того, мы считали, что важно вооружить россиян правильной методикой познания зарубежной действительности. Нельзя мерить другие народы на свой аршин — у каждого народа этот аршин свой. Мы пытались объяснить, что народы Ближнего и Дальнего Востока имеют свое представление о ценностях и нормах поведения.

Журналист-международник Примаков побывал тогда почти во всех странах арабского Востока, а в редакциях, где ему пришлось работать, окружил себя огромным количеством друзей. Он вообще, на протяжении всей жизни, легко находил контакт с людьми, очаровывал их своим веселым нравом в сочетании с тактичностью и даже, как многим казалось, доверчивостью. Правда, кто-то уже тогда называл это по-другому — профессионализмом.

Знакомые Примакова удивлялись его умению поддерживать все возможные контакты — и старые, и новые.

— Он никогда не дружил с человеком в зависимости от того, какие посты тот занимал, — уверяет внук Евгения Примакова, журналист Евгений Сандро. — Он сохранял и старых, еще из Тбилиси, друзей, которые приезжали, останавливались у него. И ему было совершенно все равно, в какой должности этот человек и каких взглядов он придерживается. Безусловно, на такой его характер повлияло тбилисское детство. Он вырос в Тбилиси, был уличный пацан, он никогда не был пай-мальчиком. Мягко говоря. Тем более в военные и послевоенные годы. Когда был «двор на двор», он дрался. Сначала всегда пытался решить что-то дипломатией, но потом вместе с друзьями шел в драку.

С одним из своих друзей, директором Института мировой экономики и международных отношений Николаем Иноземцевым, Примаков тесно сотрудничал, делая при этом блестящую академическую карьеру. ИМЭМО был самым влиятельным, как бы сейчас сказали, think tank’ом в области общественных наук. Некоторые коллеги Примакова сначала относились к нему пренебрежительно, не признавали его ученым, называя всего лишь находчивым журналистом. Однако именно при нем теоретически направленный Институт был переориентирован на оперативный политический анализ. Примаков сделал так, чтобы лучшие специалисты, собираясь вместе, готовили конкретные предложения, а не просто обсуждали варианты. Там же он впервые стал работать в качестве эксперта непосредственно по заказу советского правительства.

Доктор исторических наук и коллега Примакова по ИМЭМО Алексей Малашенко вспоминает, что именно при нем начались глубокие исследования ислама, который прежде рассматривался исключительно как «пережиток прошлого» и в духе догматического марксизма игнорировался как самостоятельный политический фактор.

Именно в годы работы в ИМЭМО Примаков стал свидетелем одной из самых болезненных неудач советской внешней политики — потери Египта, который на исходе 70-х годов неожиданно для Москвы примирился с Израилем и полностью переориентировался на Соединенные Штаты.

 

Будущий глава уже российского внешнеполитического ведомства уверял, что предупреждал советское руководство об этой возможности, но получил отповедь — «паникер». Более того, сотрудники посольства Египта отказывались посылать его шифрограммы в Москву, мотивируя это тем, что не хотят «дезинформировать руководство».

Это был хороший, как бы сейчас сказали, кейс о том, к чему приводят доктринерство в политике и бюрократическая логика, взятая за принцип. В общем, ничего особенного, нельзя сказать, что подобных провалов не было у тех же США. Вопрос в количестве, болезненности и способности системы к изменениям.

И это же был первый случай, когда Примакову представилась возможность повлиять на ход исторических событий. Но не удалось.

Научно-журналистская карьера Примакова началась в дни разделения Германии, политическая — когда готовилось ее воссоединение. В СССР в разгаре была перестройка, было провозглашено «новое политическое мышление», генсек Михаил Горбачев привлек молодого академика в свою команду. В 1988 году Примаков впервые избирается в Верховный Совет.

Из экспертов он перешел в политики в довольно позднем возрасте — Примаков был старше Горбачева на два года. Это был вызов: впервые в жизни ему предстояло не наблюдать за миром и даже не влиять на него, а менять.

Разведчик

Кадровый рост Примакова пошел стремительно: вскоре он стал кандидатом в члены Политбюро. Знакомые вспоминали, что в ответ на поздравление от коллеги по институту он отмахнулся: «Фигня все это». И побрел дальше.

В марте 1990 года Горбачев решил создать вокруг себя мозговой центр, который мог бы компетентно обсуждать и решать актуальные проблемы. Примаков стал членом Президентского совета. Несколько позднее Горбачев раздумывал о том, чтобы сделать Примакова вице-президен­том, но в итоге выбрал молодого, не имеющего определенных политических убеждений профсоюзного лидера Геннадия Янаева.

Возможно, одной из причин стала неудачная миссия Примакова в Баку, где начались народные волнения, грозившие перейти в полноценное восстание с погромом местного армянского населения. Примаков вместе с министром обороны Дмитрием Язовым и секретарем ЦК Андреем Гиренко прибыли в столицу Азербайджана с поручением разрешить ситуацию.

Гиренко потом вспоминал, что Примаков был единственным из посланников Москвы, кто решился напрямую поговорить с митингующими, но буквально через несколько минут в спешке вернулся в здание республиканской парторганизации со словами, что его просто разорвут.

Уладить дело мирно не удалось, на следующий день в город вошли войска и погибли сотни бакинцев. В Азербайджане Примакова, наряду с Горбачевым и Язовым, до сих пор считают одним из виновников трагедии.

На следующий год Примаков полетел в Багдад по поручению президента СССР, чтобы попытаться уговорить Саддама Хусейна вывести войска из Кувейта. Итогом стала война в Персидском заливе и тотальное поражение Багдада. А весь мир стал свидетелем кадров дружелюбной встречи иракского диктатора с советским политиком, который на долгие годы стал символом нового антиамериканизма.

Зато Примаков, в отличие от того же Янаева, не участвовал в августовском путче, и в сентябре 1991 года, не будучи кадровым разведчиком, возглавил Первое главное управление КГБ СССР. Отказавшись от генеральского звания, он стал первым гражданским руководителем этой структуры.

В первую очередь новому руководителю ПГУ КГБ, который довольно приблизительно был знаком с разведкой, предстояло решить, что же именно ей нужно. И он выбрал путь экономии средств — в ожидании, когда страна определится с новым курсом.

Вскоре курс определился, а страна исчезла, президентом независимой России стал Борис Ельцин. Примаков оказался одним из немногих востребованных новой властью.

Указом Ельцина от 18 декабря 1991 года была создана Служба внешней разведки. Примаков, по словам российского журналиста Леонида Млечина, сам спросил, кто будет осуществлять указ, на что президент ответил, что не может сказать точно, потому как в коллективе к нему, Примакову, относятся неоднозначно. Было решено встретиться со всем руководством разведки и спросить напрямую, остается он или нет.

 

В окружении Ельцина Примакова считали частью старой команды, говорили, что он не впишется, что его надо сменить. Президент в принципе был согласен, но как любитель красивых, ярких жестов пожелал поступить демократично. Не исключено, что Ельцин помнил и то, что Примаков, в отличие от многих других партийных бонз, не участвовал в кампании по его травле на исходе 80-х.

В итоге Ельцин прямо на коллегии достал указ о назначении Примакова и подписал его на глазах у всех.

Советская разведка работала против постоянных противников, сотрудничая с постоянными союзниками. Для новой страны больше не годились ни те, ни те. Примаков предложил искать не новых врагов и друзей, а поле совпадения интересов с другими странами, в которое попадали глобальные проблемы. Это было свежей и, пожалуй, не самой популярной идеей на тот момент.

Зато ему были благодарны за то, что он советовался с заместителями, не устраивал переворотов, не проводил чисток. И тот факт, что он отказался от генеральских погонов, также расположил к нему коллектив.

Вместе с тем Примакову пришлось проводить глобальные сокращения. Например, он сменил аппарат разведчиков в восточноевропейских странах, поскольку местные спецслужбы хорошо знали своих товарищей. Возникли также вопросы относительно сотрудников в бывших советских республиках. Было непонятно, останутся ли они верны России или перейдут в собственные органы. Удержать их в большинстве своем не удалось.

Тем не менее, несмотря на трудности перестроечного периода, Примаков был начальником разведки почти четыре с половиной года. За это же время в контрразведке пять раз сменилось руководство. Фактически именно Примаков сумел сохранить разведку.

В прежние времена над карьерой Примакова могли бы поиронизировать в духе «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича», но в эпоху непрекращающейся нестабильности он оказался живым воплощением традиции и преемственности. Не он работал на биографию, а биография — на него.

Дипломат

5 января 1996 года президент Борис Ельцин вызвал Примакова к себе на дачу.

— Есть идея назначить вас министром иностранных дел, — сообщил Ельцин.

Примаков наотрез отказался. Он считал нелогичным принимать такое решение в предвыборное время. Кроме того, ему не хотелось публичности, которая пришла бы к нему с постом главы МИДа.

Через несколько дней Ельцин дал ясно понять Примакову, что от его воли решение о назначении не зависит. Тогда главный разведчик попросил разрешения остаться на своем посту еще несколько месяцев. Ельцин кивнул. В тот же день по телевизору передали, что новым министром иностранных дел стал Евгений Примаков.

Примаков был полной противоположностью предыдущего министра иностранных дел Андрея Козырева, который пытался установить с Западом союзнические отношения.

— Козыревская внешняя политика была слишком односторонней, — поясняет главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» Федор Лукьянов. — По мере того, как эйфория первых послереволюционных лет начала проходить, в российском политическом сообществе началась некая идеологическая перегруппировка. Многие начали приходить к выводу, что полная ориентация на Соединенные Штаты и Европу не отвечает национальным интересам России. Отсутствие тех результатов, на которые рассчитывали, вызывало недовольство в том числе и руководства.

В мемуарах Евгения Примакова описан любопытный эпизод: Ричард Никсон, бывший президент США, спросил Козырева о национальных интересах новой России. «Одна из проблем СССР состояла в том, что мы слишком заклинились на национальных интересах, — заявил

Козырев, — и теперь мы больше думаем об общечеловеческих ценностях. Но если у вас есть какие-то идеи и вы можете нам подсказать, как определить наши национальные интересы, то я буду вам очень благодарен».

Впрочем, сам Козырев уверял, что тень Примакова незримо следовала за ним все время, пока он руководил внешнеполитическим ведомством, и мешала налаживанию отношений с Западом.

«Примаков сменил меня в январе 1996 года, но до этого все годы он был начальником СВР, называл себя другом Саддама Хусейна. Кто-нибудь может предположить, что американский президент и другие руководители западных стран не знали, что в нашей разведке те же лица продолжают заниматься тем же самым? Вот он сидит и знает, что мои агенты, как Чапман, очаровательные или козьи морды, конкретно против него работают. Я к нему прихожу и говорю: «Билл, ты на это не обращай внимания, это же нормальная ситуация. Более того, мой наган к тебе приставлен, я продолжаю его чистить каждое утро, заряжать каждое утро, но это тоже ерунда. Дай мне, пожалуйста, помощь, как план Маршалла».

Однако Ельцин явно выиграл от назначения Примакова. Наряду с министром чрезвычайных ситуаций Сергеем Шойгу, тот стал еще одним чиновником, который пользовался популярностью как среди сторонников президента, так и среди противников. Накануне выборов, когда рейтинг Ельцина не превышал нескольких процентов, это была ценная находка.

— Козыревский подход был слишком экстремален и не отражал всего спектра мнений, представлений и интересов, которые сложились в обществе, — считает Лукьянов. — Довольно быстро выяснилось, что Россия — это Россия, и она другой не будет. Мнение о том, что Россия в каком-то виде может стать частью западного сообщества, не оправдалось, уже тогда стало понятно, что это не работает, не говоря о том, что происходило дальше.

Один из вопросов состоит в том, в какой степени новый курс, который ассоциировался с именем Примакова, был его собственным, а в какой он выполнял волю главы государства.

Тот же Козырев уверен, что за всеми внешнеполитическими изменениями стоял сам Ельцин, который в этом случае действовал чисто интуитивно, выбирал тех, с кем ему в данный момент удобнее работать. Во время противостояния с Верховным Советом и старыми партийными функционерами делал ставку на молодых, после разгрома предпочел работать с теми, кто знает привычные советские правила отношений начальника и подчиненного.

В то же время Лукьянов считает фигуру Примакова более самостоятельной, а политику, поддержанную президентом Ельциным, менее случайной.

— Политическая линия, которую вел Примаков, была в большей степени его, а Ельцин его поддержал. Потому что даже он, будучи изначально ориентированным на Запад, постепенно стал сталкиваться с тем, что Россию там не рассматривают как равноправного партнера. И для него это, конечно, было достаточно неприятно, потому что при всех своих особенностях он был человеком очень крутым и желающим играть ключевую партию. Кое-где Примаков выправил ситуацию, то есть вернул Россию в число игроков, а в остальных случаях, где это невозможно было сделать с ее слабостью, просто имитировал.

По мнению эксперта, главное, что сделал Примаков, — это «вернул советскую традицию универсальной внешней политики, то есть присутствия во всех точках мира, но, конечно, с учетом сузившихся возможностей». Что неудивительно, ведь карьера Примакова развивалась таким образом, что, не случись Беловежской пущи, он вполне мог бы занять министерский пост и в Советском Союзе.

Практически же ему удавалось довольно долго сдерживать процесс расширения НАТО на Восток, которое все же состоялось, но уже тогда, когда Примаков формально не руководил внешней политикой, а занимал пост премьера.

Победитель

Главой кабинета Примаков стал после кризиса 17 августа 1998 года, сменив команду «младореформаторов» Сергея Кириенко, Анатолия Чубайса и Бориса Немцова.

 

— Они до последнего уверяли Ельцина, что все в порядке, — вспоминает в интервью «РР» Виктор Геращенко, занявший в то же время пост председателя Центробанка России. — И он выезжает в пятницу 14 августа и в интервью россиянам говорит, что ничего не будет. А в воскресенье они пытались занять денег у Международного валютного фонда. Поэтому в понедельник 17 числа в правительстве и Центральном банке приняли решение объявить дефолт. И начался скандал с зарубежными инвесторами. Ельцин сразу обвинил Кириенко, освободил его от должности и вновь позвал Черномырдина, а его не пропустил парламент.

Первым Примакова в качестве кандидата в премьер-министры назвал Григорий Явлинский, депутаты подхватили эту идею.

— Предложения тогда выдвигались самые разные, в том числе и экзотические. Например, предлагалось официально приравнять рубль к американскому доллару, пригласить в правительство аргентинского экономиста Доминго Ковальо, — рассказывал Явлинский. — В самом конце августа на совещании у Ельцина я выступил с предложением назначить на пост премьер-министра Примакова, аргументируя это тем, что Примаков является единственной фигурой, которая устроила бы и Ельцина, и коммунистов. Когда я назвал эту фамилию, Ельцин задумался на минуту, посмотрел на Юмашева (Валентин Юмашев — глава администрации президента. — «РР») и спросил: «А мы почему не обсуждали эту кандидатуру?»

Примаков отказался, мотивируя это тем, что возраст не позволяет брать на себя такие нагрузки. Ельцин предлагал Примакову возглавить кабинет три раза.

Между тем он был чуть ли не единственной кандидатурой, которая всех устраивала. Юрий Маслюков, который занял в кабинете пост вице-премьера, был членом КПРФ, и это было категорически неприемлемо ни для Ельцина, ни для значительной части его команды. Черномырдина Дума «прокатила» —очевидно, чтобы показать свою власть самому Ельцину. Мэр Москвы Юрий Лужков слишком очевидно претендовал на высшую власть.

Вполне вероятно, что Примаков понимал, что если не согласится на пост премьер-министра, наступит полная дестабилизация: Дума будет распущена, правительства уже нет, непопулярный президент останется один на один с обществом.

На следующий день Примаков позвонил Геращенко и попросил его подъехать в МИД. Позвал к себе в кабинет и сказал:

— Виктор, ты знаешь, я ведь, дурак, дал вчера согласие стать премьер-министром, а ты вроде отказываешься пойти в Центральный банк. Согласись, пожалуйста.

— Я вчера вечером уже согласился, — сообщил Геращенко.

— Ну и хорошо.

Так в результате компромисса между президентом и левой оппозицией возник кабинет Примакова. Всего за несколько месяцев ему удалось добиться экономической и политической стабилизации, обходясь без резких движений и в полной мере пользуясь эффектом случившейся девальвации рубля.

— Работа была выматывающей, — рассказывает внук Примакова Евгений Сандро, — он почти не бывал дома — только чтобы приехать, упасть, проснуться и уехать. Ему редко удавалось отдыхать. Он любил бывать в театре, а лучший отдых — это бесконечное чтение. Еще писал стихи для души. Очень хорошие стихи, очень трогательные стихи, которые мы сейчас перечитываем. Иногда даже сама работа — как один из видов отдыха. Но пост главы правительства отбирал у него все душевные силы, и ни на что не оставалось времени.

Не все, впрочем, и удалось. Например, не состоялась налоговая реформа и банковская реструктуризация.

Но, пожалуй, главный прорыв Примакова состоял в том, что он стал первым представителем власти, заговорившем на том языке, которого ждал народ. Россияне устали от бытовых неурядиц и были изрядно накачаны СМИ, которые поднаторели во время клановых войн своих хозяев в игре на чувстве справедливости. Как говорил «РР» Глеб Павловский, олигархов придумали сами олигархи, точнее, их медийные представители, пытавшиеся таким образом решить свои бизнес-задачи.

На всю страну прогремело заявление премьера о том, что ему необходимы пустые камеры в тюрьмах: нужно «освободить места для тех, кого сажать будем за экономические преступления».

— У Примакова было понимание, что в стране в целом, неважно, как она называется и какое у нее прошлое, должен быть порядок, — рассказывает Виктор Геращенко. — Он выступал за то, чтобы бороться с коррупцией, которая тогда процветала. Чтобы все ладилось по закону, а не по блату. Это такой призыв к порядку, о чем, в общем, население и мечтало.

Тем не менее многих это ошеломило. Настолько, что Борис Березовский, уже находясь в глубокой оппозиции к Владимиру Путину, все равно говорил, что лучше уж он, чем Примаков. Из осторожного международника Примаков в одночасье оказался воплощением советского — для кого-то ужаса, но для большинства спокойствия.

Биография снова работала на Примакова.

Но когда в мае 1999 года Борис Ельцин отправил в отставку уже очень популярного премьера, не случилось ни массовых митингов, ни раскола элиты. И хотя по данным опросов 81% населения встретили это решение отрицательно, все прошло тихо и гладко. Возможно, потому что тогда казалось: уже ничто не помешает Примакову победить на следующих президентских выборах, которые должны были состояться через год.

— Свою отставку он воспринял как огромное облегчение, — вспоминает в интервью «РР» Евгений Сандро, — хотя, с другой стороны, для него это было большой несправедливостью. Он никогда не цеплялся за власть, но это пренебрежение благом для страны в пользу какой-то интриги было ему непонятно.

Но история, казалось, сполна оплачивает Примакову его прошлые неудачи, которые далеко не всегда от него зависели. Выводом страны из тяжелого финансового кризиса он навсегда записал свое имя в анналы. Политики спорят, велика ли была личная роль Примакова в том, что в России начался длительный (1999–2008) период ускоренного роста, но история знает только факт — это случилось при нем, а это значит, он был самым успешным премьером за всю историю новой России. Следующий шаг казался очевидным — президентство.

Проигравший

Политиком на выданье Примаков был недолго: 21 августа 1999 года он возглавил избирательный блок «Отечество — Вся Россия». Вторым номером списка стал Юрий Лужков, третьим — санкт-петербургский губернатор Владимир Яковлев.

За две недели до этого президент Ельцин назначил премьером и назвал своим «преемником» мало кому тогда известного директора ФСБ Владимира Путина. Невзрачный чекист, казалось, был обречен проиграть патриарху отечественной политики: рейтинг в пределах 1–2% против 30–40% у Примакова — цифры говорили сами за себя.

Но популярность Путина только росла, а Примакова, наоборот, падала. Россияне оценили жесткость нового премьера во время Чеченской кампании. И, конечно, помогла жесткая информационная война, которую вели против лидеров ОВР.

Причем кремлевские политтехнологи действовали очень грамотно: главной мишенью был выбран не Примаков, а его второй номер — Лужков. Дело в том, что рейтинг доверия к экс-премьеру был заметно выше, и попытка его дискредитировать могла выйти боком. А вот к Лужкову было заведомо больше претензий — как у столичного электората, так и у провинциалов с их традиционной нелюбовью к Москве.

Была, правда, и еще одна причина, в которой признаются пиарщики, работавшие на Кремль, — найти достойный компромат не удавалось.

Тем не менее на фоне активного раскручивания Путина и не менее активной кампании против Лужкова Примаков просто потерялся. Его собственные политтехнологи работали далеко не всегда удачно.

 

Журналист Виктор Шендерович иронизировал над предвыборной рекламой «ОВР»: «Имперский кабинет, двухтумбовый стол красного дерева, гардины с кистями… Короче, в кадре — бюджет небольшого города. А за столом сидит Евгений Максимович Примаков. И первые его слова такие: “Народ в нищете”…

То, что казалось безусловными плюсами Примакова, начало восприниматься, наоборот, как проблема. Политический тяжеловес — значит, связан с номенклатурой, развалившей СССР. Опытный политик — второй Ельцин, больной старик».

Парламентские выборы команда Примакова с треском проиграла, на президентские он даже не пошел.

Глядя из дня сегодняшнего, более всего удивляет, как Примаков вообще оказался в такой компании. Дело в том, что он, убежденный государственник, сотрудничал с политиками по большей части из губернаторского корпуса, которые, очевидно, стремились к дальнейшей регионализации России и превращению своих территорий чуть ли не в собственные вотчины.

— Все-таки Примаков был международником, а в российских делах совсем не таким докой, — рассуждает один из тогдашних сотрудников предвыборного штаба «ОВР». — И я думаю, что он инстинктивно искал себе людей, которые были ему ближе по политическому опыту и складу характера. А они как раз тогда и возглавляли наши губернии. То, что у них могут быть уже собственные интересы, далеко не общегосударственные, он просто не оценил. Еще труднее ему было понять и принять, что крупный капитал, в основе своей абсолютно коррупционный и гнилой, может быть, впервые в истории страны сыграл позитивную роль, поскольку был очень заинтересован в сохранении горизонтальных связей.

Наш собеседник сомневается в том, что власть, выиграй все-таки команда Примакова-Лужкова, отличалась бы стабильностью, поскольку экс-премьер наверняка бы попытался заняться тем же строительством «вертикали власти», что и Путин, но сделать это ему было бы в разы сложнее. И по состоянию здоровья, и по политическому окружению. Оба кандидата были государственниками, Россия объективно выходила на траекторию усиления и восстановления государства. Только Путина двигала ельцинская олигархия, а Примакова — региональные кланы. Это значит, что если в начале Путин должен был поставить на место олигархов, то Примаков по логике усиления власти должен был бы избавиться от Лужкова, Яковлева и Шаймиева. А это, пожалуй, было бы тяжелее.

Впрочем, другой собеседник «РР», работавший у бывшего председателя КГБ СССР Владимира Крючкова, считает, что у Примакова бы все получилось: «За ним не скажу, что стояли, но наблюдали те же силы, что и за Путиным, прежде всего выходцы из органов. Я думаю, он это знал. И знал, что они не оставили бы его одного в сложной ситуации».

Предтеча

Политический портрет Примакова был бы не полным без ставшего уже легендарным разворота над Атлантикой, который он совершил еще в бытность премьером.

Глава правительства направлялся с официальным визитом в США, когда получил новость о том, что американцы начали бомбардировки Югославии в ответ на действия югославской армии в Косово. Стоит напомнить и то, что менее чем за две недели до этого к НАТО присоединились первые три восточноевропейские страны — Польша, Чехия и Венгрия, с чем Примаков, будучи главой МИД, пытался бороться.

 

— Он просто не мог позволить себе лететь дальше, когда все было понятно, — рассказывает Евгений Сандро. — Когда он вернулся, он говорил: «Вот, смотрите, я прилечу туда, буду говорить там, выступая в Белом доме или где-то там на встрече, что мы против, но сам факт, что я прилетел туда, будет значить, что я поддерживаю ту войну, которую развязали американцы». Он просто не мог лично себе этого позволить. А решение было абсолютно органичное. Он не любитель красивых жестов, эпатировать публику он не стремился, на публику никогда не работал. Поэтому когда он вышел в салон, где сидели советники, он сначала все это обсудил с ними, все решения, которые у него есть. Выслушал все возражения, все слова поддержки и так далее — и только после этого они отправились обратно. Не было в этом желания хлопнуть дверью или что-то такое.

После кончины экс-премьера даже Михаил Ходорковский, которого трудно заподозрить в симпатиях к нынешнему антизападному курсу властей, с нескрываемым уважением к поступку Примакова упомянул, что тоже был в самолете, который развернул глава правительства.

А вот в 1999 году решение Примакова было встречено далеко не однозначно.

«Премьер-министр России сделал свой выбор — выбор настоящего коммуниста. Большевика, готового полностью пренебречь интересами своей Родины и народа в угоду интернационализму, понятному только ему и бывшим членам КПСС. Вывод один: поддержка близкого Примакову по духу режима Милошевича оказалась для него нужнее и понятнее, чем нужды собственной страны», — писала в те дни газета «Коммерсант», подсчитывая, что Россия от этого решения потеряла $15 миллиардов.

Нынешний глава комитета по международным делам Совета Федерации Константин Косачев, который также находился на борту того самолета, недавно назвал коммерсантовский материал «гадкой заказной публикацией». И заявил, что именно это событие стало «символом совершенно новой внешней политики России… когда мы начали уже отстаивать свое право вести себя в международных делах так, как мы считаем нужным».

Это стало уже почти клише: с разворота над Атлантикой начался разворот внешней политики России, который продолжился Мюнхенской речью Путина, признанием Абхазии и Южной Осетии и, наконец, присоединением Крыма.

Но, во-первых, многие годы на Западе Путина воспринимали чуть ли не как антипода Примакова, куда более прагматичного и современного. А во-вторых, по мнению Федора Лукьянова, этот жест нес совсем иную смысловую нагрузку, чем новейший антиамериканизм нынешнего президента.

— Для Примакова этот разворот над Атлантикой в первую очередь был вопросом престижа страны, — считает эксперт. — Он абсолютно не мог представить себе ситуацию, когда принимается очень серьезное решение, против которого Россия решительно выступала и которое шло вразрез со всеми ее представлениями. Тем более — решение о силовой акции. В этой ситуации прилетать в Вашингтон и разговаривать о деньгах? Это просто недопустимо для страны с чувством собственного достоинства. Это не был вопрос жесткой антизападной политики, это был вопрос достоинства страны.

Нынешняя российская внешняя политика, считает Лукьянов, не вполне следует правилам и принципам Примакова.

— Сейчас речь идет уже не о достоинстве, а о попытках пробивать какую-то свою линию и иногда теми средствами, которые у Евгения Максимовича в последние годы, скажем так, большого энтузиазма не вызывали. Он был человек очень осторожный и никогда прямо не высказывался, тем более не критиковал официальную политику. Но замечания, которые он делал, давали понять, что политические стиль и методы его не очень радовали. В этом смысле та сбалансированность и гибкость, которой обладал Примаков, в дальнейшем была отчасти утрачена.

Как своеобразную фронду многие восприняли выступление Примакова в начале нынешнего года, когда он заявил о том, что необходимо продолжать диалог со странами Запада, а ополченцам Донбасса нельзя помогать вводом войск даже в самой крайней ситуации. Он также усом­нился в возможности осуществления в России «цветных революций» и заявил, что главная угроза для страны исходит от некачественной экономической политики, а не западных агентов.

— Мне кажется, деда иногда не просто раздражало, а коробило то, что все концентрировались на этом развороте, как будто ничего больше не было, — говорит Евгений Сандро.

Коллизия Примакова отражает историю последнего десятилетия всей страны. За его яркие жесты и громкие слова ему рукоплескали как предтече антиолигархической политики, строительства вертикали власти и возвращения России в большую политическую игру. Но сам он, похоже, воспринимал их лишь как часть — и, возможно, далеко не самую важную — большой шахматной игры, в которой есть место и резким «рокировочкам», и долгим, продуманным и малозаметным многоходовкам. Он в полной мере наследовал советской имперской традиции, но, похоже, так до конца и не принял агрессивной игры рождающегося национал-капиталистического государства. Несмотря на всю символичность его жестов, Примаков был рассудительным политиком и дипломатом, который никогда не ставил на кон все. Нынешние времена — жестче. Уйдя в начале эпохи перемен с позиции исследователя на государственную службу, Примаков все равно предпочитал размышлять, а не действовать.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение