--

Марикультура быта

Один день из жизни первого в России морского огорода 

Когда-то солист группы «Мумий Тролль» Илья Лагутенко в соавторстве с писателем Василием Авченко написали фантастическую книгу «Владивосток-3000». В ней изображается утопическое будущее Приморья, которое отделилось от России, установило режим порто-франко, развивает науку и сохраняет в чистоте природу. Один из элементов этой утопии — морские плантации гребешка, который отлично идет на экспорт. В утопической Тихоокеанской республике марикультура становится стратегической отраслью, а всякий, кто принимает гражданство, получает морской надел. Создатели первого в России морского огорода, похоже, восприняли эту фантастику всерьез — как проект развития региона. И обнаружили главные препятствия не в море, а на суше — в местных привычках, законах и даже в самих себе. Репортаж из бухты Преображение, где водолазы, браконьеры, медведи, тигры и мохнаторукие крабы образуют уникальную и, похоже, устойчивую экосистему

15 октября 2015
размер текста: aaa

В дождь в бухту Преображе- ние привезли строп с садками. В нем, на языке полицейского протокола, был «товарный гребешок из научно-экспериментальной секции марикультуры Преображенской базы тралового флота». На  дальневосточном языке — «добыча» (см. ниже). Около 200 килограммов деликатеса на полмиллиона рублей. Водолазы и гидротехники со стропа сняли хребтину, и с десяток садков сгрузили на дно моря. Утром охрана не досчиталась двух садков. Третий зацепился за край причала. И теперь рассыпанные ракушки гребешка, как магнит, притягивают браконьеров.

Кухтыль*

* морской жаргон, нормапоплавок. «Поплавокв глаза смеются морякиэто по-ма-а-асковски»

Мелкий, почти невидимый дождь оставляет на море разводы, похожие на бензиновые пятна.

— Капушки, — понуро смотрит в небо, затянутое дырявыми тучами, Александр Кленов, молодой техник-гидробиолог участка марикультуры Преображенской базы тралового флота, расположенного в 300 с лишним километрах от Владивостока. — А гребешок боится пресной воды. Вражеская среда. Может погибнуть, особенно молодь. Вот его вчера и оставили в море. Думали, может, дождь рассосется, а кто-то не побрезговал.

Строп лежит в море, в ста шагах от «лихтерки» (см. ниже) — на доращивание.

— Ну да, — оценивает потери Александр Алифанов, начальник участка прибрежного рыболовства и марикультуры Преображенской базы тралового флота. — Пару садков с гребешками сперли. И зачем-то кухтыль… Может, в темноте чего не разглядели?

— На удачу, — Кленов сквозь прозрачную воду рассматривает дно, усыпанное гребешком. — Чтобы вернуться.

Есть такая примета у морских браконьеров: поплавок притягивает добычу. Вот и валяются они почти в семитысячном рыбацком поселке Преображение то тут, то там, вроде и незаметные, а бухта никак не выкарабкается из упадка. 

Добыча* 

* «…все, что приобретается в результате собирательства, охоты, грабежа», — В. И. Даль «Толковый словарь живаго Великарускаго языка»

Инженер-гидролог Федор Федорович Миронов собирается в море. «На огород, — поправляет он. — В море я свое, и в Африку, и в Новую Зеландию, в Японию, как домой, отходил». «Фед Федорыч», как его тут называют, в пути должен разобраться: куда лучше высадить на доращивание садки с мелким гребешком — в бухту Мелководная, где обычно больше места, или в Прожекторную? На всех 80 километрах огорода растут живые растения и организмы — гребешок, серый и черный еж, плантации мидий и морской капусты, трепанг и мохнаторукий краб. Но «Фед Федорыч» не спешит: увидел вдали катер и совсем помрачнел.

— Опять с рыбоохраной грызться? — Он всматривается вдаль. — Или с рыбаками? С ними, родными. Хрен редьки… 

Минут через 15 пути, вдоль сползающего с сопок одуряющего запаха хвои, выясняется, что еще с 2003 года, когда обновленный технологиями огород разросся, рыбаки и огородники, как коты, метят и метят территорию.

— Тут тяжелый участок — бури, — объясняет Миронов, — но у нас-то гидродинамические сооружения, приходится ставить буи. Рыбаки психуют: воли и рыбалки их лишают. Срезают буи катерами. На берегу здороваются, как ни в чем не бывало. А у меня много километров, я что, должен огораживать эти огороды, что ли?

Федор Федорович слезает вместе с водолазом в море, чтобы закрепить распотрошенные буи.

— Это как на охоте, — возвращается довольным, — кто кого?

Причем тут охота? Молчит. Потом по ходу дела — то рулит, то тросы носит и как бы роняет слова:

— Как-то ночью я бегаю по льду бухты, — сделал паузу, тросы сворачивает, — по дорогам выбоины, а лед ровный, вот я и… Добежал до окраины, слышу, какая-то возня, сдавленный рык вроде. Я туда. Тихо. Ветерок на меня дует, значит, если кабан не учует. Слышу: «Р-р-р». Но как-то хило. И ветер не кабаний. Когда глаза к лесной темноте привыкли, присмотрелся: по одну сторону пацанчик наш деревенский распластался, а по другую — мишка гималайский, мелкий, килограммов на сто. Оба рычат. От боли, значит, ага. В общем, пацан без работы, пошел на охоту, пристрелил медведя. Думал, что тот готов, а мишка его завалил. Пацан, год как из армии, крепенький, жить охота. Мишка его за лицо, мышцы рук жует, парень через себя его кидал, пока оба не выдохлись и не расползлись по сторонам. Потом, когда мы мишку разделывали, яйца у него были черные. В кашу. Это я к чему? Парня я этого уже четыре раза ловил. И гребешок он у нас тырил, и по мидиям прошелся. А у меня рука не поднимается на него акт составить.

Миронов вспоминает, как они встретились в море. Парень ночью вез в лодке садок с гребешком.

— Что же ты, зараза, отца позоришь?

— Я его кормлю.

Как-то раз он опять поймал парня на огороде, они чуть выпили. И парень признался: «Я не браконьерю, я чисто для себя. Кто на продажу, тот меры не знает, а я здесь живу».

— Так каждый объяснит, что он не вор, — зачем-то спорю с Мироновым.

— Не каждый, — отрезает он. — Кто жить хочет по-людски. У нас таких — через одного получается. Я вот тоже на охоту хожу. Разрешение есть, но бывает и без него. Не продаю ничего, для себя. Жрать-то надо, а то с нашими зарплатами ноги протянешь. Как и тот парень, я здесь живу. А те, что браконьерят, они ничего не объясняют. Не размениваются. У них и катера — не лодки деревянные, машины — не праворульки подержанные. Они это, как те, кто воруют в России, а живут в Лондонах и Швейцариях, а у наших хапуг распальцовки хватает на домик в тихом Подмосковье к старости. Круговорот. Как в природе. Вот медведь, считается, хозяин леса. Вроде все в его руках, а свинья свиньей. Ему мало в дом залезть: все съест, все выломает и испоганит. Человека заломает, тоже ладно, природа и голод, особенно зимой. Но летом? Одного мужика, тот рыбачил на удочку, медведь сгреб, помял. Мужик очухался в каких-то палках и ветках. Он его опять помял, мужик два раза сознание терял. Этот жадина его заготовил впрок, придушил и хворостом присыпал. Ну? Чем не наши хозяева жизни? А мужик все равно выжил — моряк, трал-мастер. А есть хозяин — тигр. Этот аристократ, ага. Никогда не нападает на человека, разве что больной или человек спровоцирует. Собаки, волки — его пища, он разборчивый. В чужой двор не полезет. Я это к чему? Ну да, у нас через одного — браконьер, но как тигр — чтобы выжить и лицо не потерять.

Трехболтовка*

* устаревший (советский) скафандр водолаза, или по-дальневосточному никому не нужная рухлядь

Парень, которого Миронов один раз спас от медведя и не один раз от срока, согласился встретиться со мной инкогнито. Правда, сочувствие к нему при встрече пропало сразу: к пиратам он, оказывается, хотел, но…

— В «команду», — так он называет браконьеров, поставляющих нелегальный гребешок на рынки Владивостока и местных курортов, — я не прошел отбор: нет моторной лодки или машины. А шестеркой — ну, по найму, это не мое. Пришлось калымить.

Не найдя работы, парень занялся розничной и самой мелкооптовой нелегалкой — гребешком. Во Владивостоке он стоит от 1500 рублей за килограмм, в Москве — от 2300. В рыбацком поселке и округе гребешок расходится за 800 рублей, среди туристов — от 1300.

— Все по чесноку, — уверен парень, — «команда» со своими и с розницей вообще не связывается, считается себе в убыток. Во Владике сбывает оптовикам по 1300, в Хабаровске — по 1600–1700. Про Москву не знаю, наши даже в Хабаровск редко суются: все поделено, могут и товар, и машину отжать, а если ты по найму — плати за отжим «команде». Вон у нас один так сел на три года за другого. Обещали по своим каналам срок скостить и долг вроде как списать.   

Разговоры о вреде браконьерства и противостоянии коррупции в море парень оценивает как «бла-бла-бла в пользу бедных».

— Почему тогда городская часть «команды» приезжает к нам как на работу? — спрашивает он. — В закрытой зоне их никто не замечает?.. Или вот я. Я же, как отец, пробовал устроиться водолазом. Не буду свистеть про перепады давления и работу зимой под водой, шахтерам или дальнобойщикам в Якутии не легче. Но мне вместо скафандра, как молодому, выдали «трехболтовку». Это такой медный колпак и резиновые бутсы, сегодня таких уже не делают. Работать в таком прикиде — это все равно, что с «Тойоты» или «Мерса» пересесть на «Жигуль»-копейку. Нет, старики на «трехболтовку» соглашаются. В Глазковке (ближайшая деревня. — «РР») знакомый отца запутался в огородных шлангах и вылезть из них не смог. Он лез, до конца боролся, но шланги в костюме пережались еще до того, как воздух закончился, а «трехболтовка» ни туда ни сюда. Утонул, а я не хочу. Не пошел тогда в море. Корочка водолаза где-то так и валяется.

Еще от отца парень знает, что тот, когда работал в Китае и Японии в 1990-е, под воду уходил строго с аппаратом (его называют «безмен»), который определяет, когда и как, в смысле самостоятельно регулируемой скорости, надо всплывать наверх, чтобы не переохладиться и не заработать кессонную болезнь.

— В Преображении безмены уже есть, — говорит парень, — но не у всех. Мне не дали. Без объяснений. А я по отцу знаю: водолазы — расходник. Его напарника зафрахтовали на Курилы и в море бросили. Он сутки плавал, пока не увидел японскую шхуну, она забирала ловушки. Он за них зацепился, вылез на шхуну. Японцы его передали нашим. Он после той истории все бросил, ушел шишковать в лес. Я дурак, совсем денег не было, все же пару раз работал в «трехболтовке». Выжил. Меня знакомый, Толик, звал на траулер «Дальний Восток». Тот самый, что в Охотском море весной грохнулся. Там наши, из Преображения, часто работали. Я засобирался, сколько можно калымить? А тут смотрю по телевизору: Толик как мел, сам не верит, что выжил, и говорит, что во всем виновата погода, но, может, траулер мог пойти ко дну и из-за перегруза. Ха! Это все знают, он — лучше других. В общем, в игры с морскими волками, или кем они там себя считают, я больше не играю. Надо что-то искать на берегу.

Гидробионты*

* обитающие в водной среде микроорганизмы, часть самоочищения экосистемы водоема. В просторечииученые и работники морского огорода

Метрах в ста от причала, где дно усеяно гребешком, как римский фонтан де Треви монетами, в кучу мусора вросла выжженная изнутри «Тойота».

— У Плечева Александра Михайловича, нашего главного фаната марикультуры, спалили, — указывает рукой на развалину Федор Миронов. — Прямо под окнами его дома полыхнула. Он только в полицию заявление написал, а ее наутро сюда снесли. Кто видел, говорят, прямо на руках четверо или пятеро молодцев тащили.

Миронов упорно не слышит моего вопроса о том, кто же видел тех, кто так нагло водрузил сожженную машину у причала первого в России морского огорода.

— Кому надо, тот увидел. — «Фед Федорыч» отводит взгляд в сторону. — Люди не слепые: «праворульку» на глазах у всех… того, а полиция как воды в рот набрала. 

Он скрещивает руки, давая понять, что особые отношения сил правопорядка и браконьеров он подробнее не комментирует. 

Особенно из-за браконьерства переживает Плечев, научный руководитель морского огорода. Извне заход чужих на огороды почти исключен: с суши берег бухты Преображение Японского моря окружен Лазовским государственным заповедником, с моря — биотехнопарком «Заповедное». Оба как зеницу ока стерегут  пограничники.

— Свои, ясное дело, знают дыры, — уверен Миронов. — Но и наш Александр Михайлович не сдается, ага. Сейчас в отпуске. Опять в Корею и Японию рванул к тамошним огородникам. За опытом и личинками. А технологии у них, говорит, слишком нежные для наших широт. Александр Михайлович мужик башковитый, только фанат чересчур, хочет всех в свою веру, даже браконьеров.

Лихтерка*

* жаргон, цех по переработке и сортировке морепродуктов, понимаемый и как здание, и как имровизация по-русскив открытом море, у причала, в гараже и т. д

 «Чересчур» по Миронову — это значит, переняв опыт марикультуры соседей, обойти их в конкурентной гонке. И способ есть: Япония и Южная Корея свои центры марикультуры развивают за счет искусственного воспроизводства и кормления комбикормами морских гидробионтов в искусственных оградах открытого моря, а русский морской огород учитывает свою зону бедового климата и людей.

— Нам приходится модернизировать и приспосабливать под себя японские и корейские технологии, — поясняет мысль Миронова Александр Алифанов. — У нас холоднее, больше штормов. Если мы построим их «летнюю» систему огородов, ее море снесет тут же. Еще в холодном море моллюски быстрее растут, оно чище, вот мы и придумали, чтобы они у нас росли не только в промышленном огороде, но и в естественной среде. У нас мыс Белявского и бухта Прожекторная трапециевидные. Тот же гребешок или мидии в них не разбегаются далеко — нет места. Мы их высыпаем на дно, они мигрируют до семи километров, а через три-четыре года мы их не с садка собираем, а со дна, как помидоры-огурцы с грядки. Правда, как в районах рискованного земледелия, где снег и град случаются летом, так и у нас. Вот весной шторм унес урожай почти готового гребешка и мидий, а ученые не могут просчитать — теплое или холодное течение подойдет?

Но коварнее приморского климата русская непредсказуемость.

— Бывает, в бухту приезжают водолазы за гребешком, а он уже собран, — рассказывает «Фед Федорыч», — только оборванные кухтыли (см. выше) плавают. Это как в 1990-е в центральной России бандиты чужую картошку на огородах выкапывали. Так ведь это… приморский народец даже так не хочет. Обленился. На лодках к причалу участка, к лихтерке, где уже все сложено, едет, а то и по ночам ныряет с берега. У водолаза «по дружбе» одолжит скафандр или просто маску и ласты надел, нырнул — и… Или  в катера лезут. Тут только не уследи — за сутки до дна все выскребут.

Молодь*

* просторечное, нормаспат, личинки гидробионтов, еще одно значениемолодежь, «пиратствующая» в море

И все равно Миронов верит, что «все будет путем, как в 1980-е, только лучше». Тогда комбинат «Звезда Преображения» кормил весь СССР морской капустой.

— Не той китайской, что сегодня в Москве и Петербурге продают, — он брезгливо кривит губы. — Она  засушенная, потом водой и химией восстановленная. А натуральной, с хрустом. И гребешок скоро будете есть не консервированный, а свежий. Дайте время.

Свой прогноз он обосновывает все той же силой русской непредсказуемости и неровными рядами возводимых неподалеку от причала центра марикультуры коробок-стекляшек первого в России рыбного хаба. Собственность Преображенской базы тралового флота — хаб, возможно, один из трех в Приморье, займется хранением, переработкой и сбытом не только рыбы, но и морепродуктов. Цена трех комплексов (где встанут другие, еще не решено) — 4 миллиарда рублей — у местных рыбаков и огородников вызывает смешанные чувства. С одной стороны, раз приоритет, значит, шанс. С другой — сила местного поверья о кухтыле (см. выше) давит, как евро на дно фонтана Треви. Только фонтану надо подарить монетку, чтобы вернуться в Рим, а в Преображении — украсть кухтыль, чтобы вернуться за добычей (см. выше). Вот от этой разницы и смятение чувств: в Риме в год коммунальные службы из фонтана в казну города вылавливают монеток на сумму до 70 тысяч евро, в а бухте Преображение, по разным оценкам, «пираты» мимо казны ловят деликатесов на 50–100 миллионов рублей в год.

Квоты под киль*

* квоты на вылов рыбы для компаний, которые заложат на российских верфях новые суда, хорошо это или плохоеще неясно, мера спорная и пока не реализованная

У Преображенской базы тралового флота и ее растущего участка марикультуры совсем другие виды и на молодежь, и на людей вокруг. В Преображении заработал трепанговый завод, где в год воспроизводят пять миллионов особей. Несколько сот тысяч из них выпущены на волю в воды соседних бухт. Подрастают личинки мохнатого краба, производство товарного гребешка и мидий приближается к 50–80 тоннам в год. До показателей Южной Кореи далеко. Там те же 50 тонн гребешка — правда, искусственного — добывают не за год, а за месяц. Надежд перекрыть корейский и китайский гребешок, давно вставший на поток, обещанным импортозамещением — еще меньше. Но есть шанс найти свою нишу в марикультуре: в Москву, Сибирь и тем же китайцам и японцам поставлять трепанга, краба и гребешка, выращенных в естественных условиях, — на рынке они ценятся выше, как любой хендмейд в сравнении с ширпотребом. Вопрос только в том, кто завтра останется на морском огороде и какая часть деликатесов уйдет в тень. 

— Если так дело пойдет и дальше, — считает Александр Ефремов, управляющий группой компаний «Доброфлот», прямого конкурента Преображенской базы тралового флота, — на огород придется нанимать гастарбайтеров, как мы сегодня на переработку рыбы нанимаем индонезийцев, северных корейцев или вахтовиков из Крыма и Мурманска. Ведь что показала трагедия с «Дальним Востоком»? (На морозильном траулере «Дальний Восток», затонувшем в апреле этого года, погибли 69 человек. – «РР».) Да, не исключено, что жадность и коррупция владельцев сгубила экипаж. Но флот катастрофически стареет, а новый не строится. И через три–пять лет, если ничего не менять, число таких трагедий вырастет. Государство, вместо того чтобы решать проблему обновления флота, взрывает мозг молодому человеку: «Пойдешь в море — погибнешь». И запрещает привлекать иностранцев. Надо разрывать этот круг. Это могут сделать поставки сырья на свои фабрики: того же гребешка, трепанга, мидий, но массово — рыбы. Поставки отечественного сырья могут дать только квоты на добычу. Квоты под киль — это то, что у умеющих считать деньги американцев идет на смену аукционам. У нас, думаю, нужен не просто киль, а исключительно российский. Строишь новые отечественные суда — получай больше квот на добычу. Это реальная возможность входа в отрасль новых игроков и роста конкуренции. 

Секач*

* матерый в возрасте самец морского котика и кабана, в Приморье — еще и просто зрелый мужик 

К концу дня опять завис дождь. 

— Третий раз малькам не везет, — Федор Федорович Миронов собрался сгрузить на дно бухты Прожекторная ту молодь (см. выше) гребешка, что пострадала от пресной воды и спаслась от браконьеров. Он начал суетиться вокруг нее, чтобы к минимуму свести контакт с дождем. Тут из ниоткуда появился катер оперуполномоченного ФСБ.

— Кажется, в четвертый раз вам не свезло, родимые, — Миронов напрягся. — А мне-то как не свезло!

Офицер сразу заявил, что не уполномочен представляться, проверил у всех документы, осмотрел трюм, все мешки-корзины, каждый угол крохотной палубы.

— Улов? — он ткнул пальцем на садки с гребешками. Миронов объяснил, что к чему.

Тот что-то чиркнул в блокноте, попросил на берегу зайти к нему расписаться в акте, и, молча, не прощаясь, исчез в море, как его и не было.  

— Что за люди в Москве сидят? — злится Миронов. — Деревянные законы пишут: теперь за личинку надо платить, а если высаживаешь на огород «бесплатную» — штраф. Вот фээсбэшник и думал, что поймал меня. Раньше у нас был один инспектор и всех знал. Сейчас у нас шесть инспекторов, три оперуполномоченных ФСБ — курируют, контролируют, ни хрена ничего не знают, и знать не хотят. Они — нас, мы — их. Вот зачем меня, а не браконьеров ловить? Я же секач. Мне 65-й год. Таким, как я, лень и поздно наживаться абы как. Да, я чувствую себя еще о-го-го: по тайге 30 километров пройти, кабана завалить — да не вопрос, но охота еще делу служить, а они нам — по рукам, по рукам. Свои — своим. Мы-то, тертые, выстоим, а молоди (см. выше) как не впасть в алчность, когда в воздухе разлито: «Все так живут»! А потом говорят, что молодь в море не идет… 

Федор Федорович все же спускает в море молодь гребешка. Смотрит, как садки под водой цепляются за хребтину. Вроде успокаивается. Смотрит на воду.

— Тут перед Новым годом пошел я в тайгу поохотиться на изюбря. Жена заказала парного мяса к 31 декабря. Убил, на лыжах иду назад. Солнце село. Вижу, у залива на горизонте где-то в шести сотнях метров — тигр. Старый, мощный, килограмм 250. Выстрелил. Он соскочил с дороги, я — по следу. Больше километра прошел — ни крови, ни лежки. Тут меня как серпом по одному месту: это я зачем стрелял?

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение