Красноярск-14/ Коллаж

Ссылка на статью: http://rusrep.ru/article/2016/06/29/kollazh

Травелог



Осенью 2015 года в Красноярске прошла традиционная Ярмарка Книжной Культуры КРЯКК. Ярмарка имела подзаголовок — «КартаРодины»,  и была посвящена жанру травелога. Травелог смешивает  в себе множество писательских стратегий и обычно, являясь небольшой по объему книгой, дарит читателю опыт взаимодействия с местом,  с большой и малой историей, и, конечно, с людьми. Автор дает свое собственное понимание места, где оказался.



Авторы: Глушкова Анна, Котикова Ирина, Чайкин Дмитрий, Швецова Оксана, Стоякина Екатерина, Кузнецова Ирина, Стародубова Алла, Хабибулина Анна, Истомин Андрей, Сильвестрова Анастасия, Альтапов Илья, Смирнова Валерия, Анохина Ульяна

Мастер: Ольга Андреева

Сборка текстов: Ксения Голубович, Надежда Чернова

 

В рамках КРЯККа мастер-класс по травелогу, организованный специальным корреспондентом журнала «Русский репортер» Ольгой Андреевой, куратором ярмарки и главным редактором издательства «Логос» Ксенией Голубович и руководителем мастерской тревел-журналистики «Летней школы» Надеждой Черновой. Так же в мастер-классе приняли участие американский поэт и писатель, автор многих книг о путешествиях Крис Мерилл и переводчик Михаил Визель. Мастер-класс проводился в рамках сотрудничества Фонда Прохорова, «Русского Репортера" и издательства «Логос».

Задача была необычной — по Красноярску должны были путешествовать сами красноярцы. Вместе с местными авторами, пришедшими на мастер-класс мы попытались составить «портрет города», который сможет сработать на нескольких порогах удаления — тронет не только местного жителя, но и жителя столицы, и жителя другой страны. Красноярцы рассказывают о своем городе не как о географическом или историческом экскурсионном центре, а скорее как о психогеографическом объекте, как о месте опыта и любви, который может стать опытом и для других. Красноярцы смотрят сами на себя как бы извне, глазами иностранца. Они путешествуют в собственном городе. Мы предлагаем вашему вниманию небольшой коллаж из работ участников мастер-класса.

 

КРАСНОЯРСК

1

«...Когда я был маленьким ребёнком… я гулял с папой и показал пальцем на далёкую часовню: «Папа, что это? – Это? Часовня Параскевы Пятницы, историческое место Красноярска: оттуда было хорошо видно врагов, которые хотели завоевать нас. – С того времени я был уверен, что Красноярск и красный купол – взаимосвязаны». Но однажды всё будто рухнуло под ногами, а взгляд из окна автобуса невольно сфокусировался — где это, красный маячок? Вдали, там, где обычно на фоне неба красовался купольный багрянец, я увидел нечто блёклое и унылое… забрали пионерский наряд и одели непонятно во что цветом старой, затёртой олимпийки «Адидас»… Перекрасили! Словно усмехаясь надо мной, кондуктор отдала проездной билет, на котором до сих пор находилась привычная красная башенка. Я сразу вспомнил распад СССР. Это странное предчувствие неизбежных перемен. …»

2

«Один мой приятель, попав в незнакомый город, первым делом отправляется на кладбище. По мне, это чересчур изысканный способ освоения нового пространства. В Красноярске кладбища переполнены, как маршрутки в час-пик, и замусорены, как придорожная свалка.

Чтобы ощутить лихорадочное дыхание моего города, достаточно прокатиться в дребезжащем «пазике» или сквозь туман пробежать пару километров через Коммунальный мост, пытаясь обмануть утреннюю пробку: дыхание Красноярска похоже на хрипы старого курильщика, который и рад бы бросить, да никак не совладает с привычкой. Воздух густ и сер, он пропитан тополиной горечью и дымом осенних костров, испарениями бензина от работающих двигателей зимой, запахом прошлогодней грязи в оттепель…»

3

«Красноярск встречает объёмным запахом поездов – смесью из духов, креозота, ветра, пыли, слёз, объятий.

Этот уютный запах следует за мною повсюду...»

4

«В Красноярске, помимо снега и мороза, есть горы, которые можно потрогать рукой. А еще с них можно кататься. Для этого нужны лыжи или сноуборд. Их можно носить с собой, как зонтик — на случай, если внезапно окажешься рядом с горой.

Если сказать, что кататься здесь не пробовал только ленивый, то это будет неправда. Мой ленивый друг Саша, весом в сто килограмм, терпеть не мог зиму и однажды твердо решил найти в ней что-то прекрасное. И он занялся сноубордом. Видимо, подумал, что большой вес даст преимущество в скорости. Купил доску, модный костюм, в котором стал похож на перекормленного американского астронавта, и отправился покорять гору. Забравшись на вершину, он полюбовался видом на город, глубоко вдохнул свежего морозного воздуха, а в следующую секунду поскользнулся и сломал себе кисть руки, обрушившись на неё своим тяжелым задом. Спуститься на сноуборде у него тогда так и не получилось. Но на следующий год он встал на доску и катается до сих пор. Вот уже шесть лет. Весит он теперь чуть меньше 80 и каждый год ждет зиму.

Как-то раз я рассказал эту историю одному знакомому немцу, который собирался приехать в Красноярск, и в конце добавил: «Саша доказал, что настоящая любовь к сибирской зиме возможна только через боль».

5

«Город крепко обнимает тебя, почти до хруста, чуть встряхивает, заставляет идти босиком в дождь по бурлящим улицам, спасая обувь, ехать без цели на новый мост без названия, только для того, чтобы убедиться, что мост все-таки есть. Он дарит тебе горы, забрав себе горизонт. Великодушно делится хрустящим под ногами снегом, словно ты случайно наступил на разбросанные по тротуарам вафли с ванильной начинкой. Он, гордый и с характером город, вручил без особых торжеств бесконечность пушистых берез всех оттенков радуги. Всматриваешься в их кору, морщины, шероховатости, как на лице у человека, видна вся жизнь. Жизнь. Непохожая на другие. Жизнь. В Красноярске».

6

«Через Енисей перекинуты мосты. Они похожи на застежки фрака. Соединяют два совершенно разных места. Смотрю на противоположный берег. Огни жилых домов: красные, желтые, мерцающие. Я видела настоящую южную ривьеру.

Совсем не похожи два его берега. Один, еще помнит призывы в «светлое будущее» и, как хороший рабочий, с гудком спешит на работу (хотя заводы давно здесь встали) мимо хрущевок и сталинских пятиэтажек. Другой, начищенный до кончиков туфель капиталист в деловом костюме разгуливает вечерами с кофе на вынос, словно фланер, мимо купеческих особняков и предпочитает работать с девяти до шести. В споре двух берегов побеждает в итоге остров. Татышев — место хана основателя острова. Его заняли современные горожане, и прямое назначение реки-артерии утратило смысл. И теперь Енисей мешает городу, и его сковывают, как степлером, всё новыми мостами. С одного берега не попасть на другой без пробок, если только ты не рыба. А рыбы в Енисее уже и нет, есть одинокие рыбаки с удочками. Все жерновами затянула в сети и перемолола Красноярская ГЭС.»

7

«Фасады домов облицованы витринами и рекламными вывесками, словно кожа, под которой скрыта плоть. Стоит заглянуть глубже, во дворы и откроется совсем другой мир. Подъезды, лавочки, заборы, окна сотен квартир – кости и мясо. Если пройти дальше, доберешься до центральной жилы города, сердечной аорты. Енисей».

8

«Торгашино. «А это вообще Красноярск?», — спрашивала я с беспокойством провинциала, пекущегося о городской прописке. Здесь, среди расчесанной граблями земли, веет запахом не только сожженной листвы, но и свободы. Обернешься и увидишь лес — янтарный занавес Торгашинского хребта. По петляющим над обрывами тропинкам здесь можно встретить охотниц за облепихой — бабушек в доставшихся от внуков разноцветных ранцах. Набрав ягоды в ведра, они вернутся в дома, огражденные обломками шифера и старыми дверями от цементной пыли с дороги, потреплют за холку псов, а те встретят их громким лаем, который тут же заливисто подхватит соседская дворовая стая. Этот радостный лай пронесется по широким улицам и узким переулкам, забираясь в самые потайные уголки, сливаясь с детским смехом, девичьими голосами и ревом старых мотоциклов. А где-то там Енисей...»

 

ЕНИСЕЙ

9

 «Тёмный, неспешный, устрашающий. Его раненая плоть истекает черной кровью от Саян до Ледовитого океана. Эта рана парит и тяжело пульсирует незаживающей болью. Енисей — зверь, пойманный в капканы мостов. Он терпит свою боль, отчего же тебе не терпеть?»

10

«Как люди перегоняют его уныние в щемящую душевную тоску? Ответ появляется, когда спрашиваешь себя, что здесь ищешь и почему не уходишь, а продолжаешь бродить по берегу без всяческой цели. Отрешенность — вот ответ. Отрешенность от города, его навязчивых проблем, обязательств и тягучей рутины, давно ставшей заменой настоящей жизни, о которой все говорят и которой все лишены... Блеклый металл Енисея шепчет на ухо, что ничего кроме него нет, все прочее лишь обман и искажение, не имеющие власти там, где властвует он. После этого уходить страшнее, чем оставаться, но домой возвращаешься безропотно, перед самой дверью вздыхая уже спокойно и привычно. Здесь все знакомо и понятно, здесь можешь с уверенностью сказать, что существуешь, когда на берегу даже не можешь различить себя на однородной серой глади».

11

«Енисейские воды двухслойные: прозрачно-белесые у поверхности, и тёмно-синие в глубине».

12

 «Как почти любой речной город, Красноярск — искаженное отражение той реки, с которой он уживается. Где ровные проспекты центра и каменная набережная, где портовые краны и рабочие кварталы — территория самодовольного города, покорителя дикой стихии. В других местах — резкий оголенный обрыв, дорога к которому ведет через лабиринт из деревянных домишек и покосившихся гаражей из жести, словно ряды из чередующихся гнилых и здоровых зубов. Здесь уже и не город вовсе, и местные не живут, а выживают, сопротивляясь непреклонному Енисею... и повернуть назад хочется тем сильнее, чем ближе ты к своенравной реке.»

 

КРАСНОЯРСК. МЕСТА

13

«Стакан» — короткое и ясное название «Литературного сквера», недавно украшенного фигурами Александра Пушкина и Натальи Гончаровой в бронзе.

Этот пятачок — привычное место сбора уличных музыкантов, лабающих под гитару всё, что «пипл хавает», а вечерами, начиная с марта, здесь кучкуются студенты «Аграрки».

Это место свиданий. Здесь расстаются люди. Переполненный эмоциями «стакан» проливается наружу запахами дешевого портвейна, звуками падающих на асфальт пробок, сомнительных содержанием песен, а иногда — и шумными выкриками потасовок.

14

«Центральный парк – некогда Парк отдыха имени Горького. Справа иезуитски-игольчато топорщатся шпили католического собора. Слева – кинокомплекс «Луч», попав в зеркальные лабиринты которого, выберешься ли? Отступы в отроги Саян отрезаны текучим монолитом Енисея. Локально, замкнуто, поднадзорно. И есть, кому контролировать: в пасмурную погоду парк становится местом воронов, местом теней, сумеречным гнездом скверного настроения. Пахнет тиной, фонтаны уже выключены. Жгут листья, в дыму мерещатся знакомые балахоны – не они ли сжигают лето? Горький дым… горький парк – Парк имени Горького. Осень.

...для человека в добром расположении духа Центральный парк – это залитое солнцем единое сплетение ветвей, листвы, велосипедных спиц Колеса обозрения – здесь хорошо выздоравливать после долгой зимы – вчувствоваться, внюхиваться, вслушиваться в лето».

 

ЖИЗНЬ. ВИДЫ. СЦЕНЫ

15

 «Маленький мальчик в растянутом свитере не по размеру и с вязаной шапочкой на голове запускает по длинной луже кораблик, купленный в магазине. Водитель закрыл и открыл двери автобуса, чтобы впустить бегущую к нему изо всех сил парочку».

16

«Автобуса долго не было. Раз пять я теряла надежду приехать домой и согреться. Раз пять я находила её, обтряхивала и продолжала ждать. Наконец — автобус. Немецкий. На требование об остановке загорается табличка с каким-то немецким словом. Когда ты в немецком автобусе, то все равно остаешься в Сибири. Узкая оборка шторки по периметру всего салона болтается из стороны в сторону, вздыбливаясь вверх на выбоинах. Трещины на большой продолговатой лампе с желтым светом заклеены скотчем. Грязь из каких-то закоулков на ботинках пассажиров. Моя остановка. Смотрю вслед автобусу. Вместо заднего стекла у него поликарбонат, из которого делают теплицы.»

17

«Включаю телевизор, диктор заученным тоном: «В Красноярске до вечера субботы объявлен режим «чёрного неба». Рекомендуется выехать за пределы города либо ограничить пребывание на улице». Это значит закрыть форточки, набить дорожный рюкзак (никогда не убираю его далеко), позвонить: «Мам, я ребятишек к тебе отправлю. Приедем сегодня вечером, жди».

Иногда я ненавижу Красноярск…»

18

«Отсутствие личного пространства в общественном транспорте. Некуда сесть и не за что держаться. Грязные окна. Магазин с названием «Молоколбасыр».

Слишком широкие для одного и узкие для двух шагов ступеньки. Незнакомые люди, которые привыкли здороваться и обращаются к тебе «дорогая».

Переменчивая погода сводит с ума - что ни день, то новая причуда. Она учит недоверчивости и даже поздней весной - припрятанной с собой шапке. Про людей на остановке шутят: если один в футболке и шортах, а другой в пальто - это не жители разных городов, просто один вышел из дома утром, а другой в обед.

Остановки похожи на муравейники: перманентное движение, мельтешение, давка».

19

 «В Красноярске всё прекрасно. Кроме того, что сделал человек», ответ какой-то заезжей знаменитости на всегдашний вопрос «Как вам город?»

29

«Меня преследует мысль, что божество, воплотившее Красноярск в реальности, в тот день явно встало не с той ноги. «Эти пусть мерзнут!» — решил демиург. Смягчился и добавил: «Ладно, пусть будет река и столбы каменные, а то от тоски сдохнут. И ушел, почесывая затылок..».

21

«На таком-то холоде старуха с цветами в газете, вжалась в стену киоска и смотрит неподвижно. Старухе будто бы нравится заглядывать в лица прохожих, видя там моральные терзания: «бабушке холодно, без перчаток стоит, но куда потом веник этот деть?». Ухожу, но знаю наперед: подойдет к ней мужчина лет сорока, большой такой, круглолицый, в кожаной куртке и с маленькой борсеткой через плечо, сунет деньги: «Иди, бабуль, грейся. Я Ирке своей отнесу»

 

КРАСНОЯРСК. ЗИМА/ВЕСНА/ЛЕТО. ПОСЛЕДНИЕ СЦЕНЫ

22

«К Крещению красноярский котел накроет крышкой. Под ней, в совершенном безветрии, скопится вонючий туман, сквозь который солнце пробьется разряженным фонариком; мутные хлопья бульонной пены повиснут на проводах и деревьях; снег смерзнется в нафталиновые шарики; все живое спрячется по своим норкам, закуткам и квартиркам. Ледяной смог настолько плотен, что мир сокращается до размера человека.

К февралю меня охватывает паранойя, что нас сюда сослали или, что страшнее, мы — жертвы безумного эксперимента. И в Красноярске февраль почти вечен. Я окончательно запутываюсь в бесконечных одежках, грелках и одеялах, жизнь становится днем сурка.

В марте, чуть раньше, чем на каждом перекрестке встанут подержанные машины с аршинными буквами «Тюльпаны», я пойму, что психиатр не понадобился, выпрямлю спину и в полную силу вдохну, наконец, не сторожась обжечься ледяным воздухом. Робкое солнце проявит краски на бледных лицах, стащит с плеч самых отважных тяжелые шубы и одарит ожиданием неотвратимого тепла».

23

«Ласточки линуют небо ломаными линиями, а облака – изобидевшись -  заливают брусчатку лужами. Ласточки стремительны. Им ничего не стоит набрать скорость и, вонзившись в кусочек неба, прорвать туманную дождливую ткань, исчезнуть из этого мира. Наверное, так они и делают в один из последних летних вечеров, но мне никак не удается увидеть этот миг – что-то отводит глаза. Парк - место лета, место ласточек. Пусть и ненадолго, всего на три кратких взмаха ресниц – июнь, июль, август».