--

Улья Нова

Зачем мегаполису искусственные дети. Часть четвертая

Улья Нова – московская писательница и исследовательница повседневных чудес. Автор романов «Инка», «Лазалки», «Как делать погоду». Недавно в «Эксмо» вышел сборник ее рассказов и притч «Реконструкция Евы». 

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

29 октября 2013
размер текста: aaa

Люди в красных колготках

Недолго мы ищем тот самый проход между домами на Чистых Прудах. Находим. Входим в него и попадаем в Эльдорадо. Я – с Евой на руках. А Улья – с большим глянцевым гранатом. Петух встречает нас криком.

– Запретный плод, – говорит Улья, раскрывая ладонь, на которой лежит гранат. – То, что сделало из божества человека.

– Речь пойдет об искусственных детях, – я слегка потрясаю Евой на вытянутых руках.

Перед нами – большая клетка, затененная листвой прислонившихся к ней деревьев. Дальний ее конец – совершенно в тени, и там на жердочках сидят голуби и голубицы – сизые, белые, хохлатые, опоясанные бахромой перьев и с веерными хвостами. Мы прошли весь Чистопрудный бульвар, неся и совсем не пряча свою нетяжелую ношу. Нам встречались шахматисты, греющие на московском солнце свои сгорбленные над не совершенным пока еще ходом спины. Они не обращали на нас внимания, поглощенные черно-белыми клетками. Нам попадались семейные парочки с колясками, и они обращали внимание на нас и снисходительно улыбались. Улья написала сборник «Реконструкция Евы». Там в одном рассказе художник набивает труп девушки Евы – ракушками, фантиками, стеклышками и перышками голубей. А потом уговаривает, чтобы она ожила. Мы стоим между клеткой и большим зеленым теннисным столом.

– Эти истории можно разложить веером, – говорит Улья про сборник. – Восемнадцать рассказов сборника писались в течение десяти лет. Первый – о парочке невинных подростков. Он в барочном стиле. Я подумала, что яблоко – для нас слишком банально… – это она снова про гранат.

«Что может быть не банальней Евы? Что?» – улыбаюсь я про себя. Голуби курлычут, а за клеткой, в некрасиво сделанном бассейне плавает пара лебедей – белых-белых, как снег.

– Ты своей историей с Евой наступила на мозоль тем, у кого есть дети. А тех, у кого их нет, ты подразниваешь. А я жутко верю в то, что абсолютно все – неслучайно, все дается нам в строго определенный момент, особенно дети. Хотя некоторые вообще все планируют, превращая жизнь в грандиозное железное здание с опорами.

– Я знаю, что Ева неживая, – улыбаюсь я.

– Я сказала продавцу: «Дайте мне самый красивый плод», – говорит Улья. – Мне хотелось подарить тебе что-нибудь живое. Живой и запретный плод. Я вручу его тебе, и ты будешь им распоряжаться.

– Я его съем, – говорю я.

– Мне кажется, такие дети, – Улья трогает ручку Евы, – даны для осознания ответственности настоящего материнства. Их можно использовать как тренажер.

– Фиг их купишь. Они дорогие, – говорю я.

– У нее ручка скрипит, – говорит Улья, не выпуская и потирая ручку Евы. – Наверное, там наполнитель?

«Да, песок, камушки, ракушки и перья голубей», – это я думаю про себя.

– Тебе не кажется, что во всем этом есть что-то до безобразия страшное? – я делаю страшные глаза.

– В этом есть что-то не совсем то, – соглашается Улья. – Хотя вот однажды приходит к тебе мысль, задумка, и если она не слишком уж аморальна, то это вызов, испытание. Ты начинаешь думать, как с ней справиться, как проявить себя по максимуму, никому не подражая. Если ты испытание пройдешь, то уверишься в себе, станешь собой еще на один какой-нибудь мегапиксель больше.

– Я ни разу не рассматривала Еву, как что-то аморальное. Но игра в нее – это, да, испытание.

В этом момент рядом с нами раздается мужской голос:

– Тьфу-тьфу-тьфу, какой чудесный малыш, чтоб не сглазить!

Это Хозяин Эльдорадо – Эльдар Таривердиев. Птичник во дворе обычного московского дома построил он. Сюда может прийти любой желающий. Кто назвал это место «Эльдорадо» – неизвестно, но его уже давно так называют. Я случайно попала сюда месяц назад, сыграла с Хозяином партию в нарды, победила и обещала прийти еще.

– Вам нравится мой малыш? – спрашиваю я, взяв рукой Еву за голову и отвернув ее лицо к себе.

– Да, – отвечает Хозяин.

– Вы уверены? – уточняю я, и Хозяин кивком головы подтверждает свою уверенность.

– И даже так? – я быстро отрываю Еву от груди и сую в лицо Хозяину ее резиновое, застывшее складками личико. Ничто в лице Хозяина не меняется.

– Я вам уже сказал: он мне нравится, – говорит он. – Он мне нравится потому, что нравится вам.

– Это она, – уточняю я. – Я вам привела еще одну писательницу – Улья Нова, – представляю Улью я. – Но, вообще, это псевдоним. Ее зовут Маша.

– Маша Ульянова, – уточняет Улья. – Я очень люблю птиц.

– Павлиньи перья, – Хозяин показывает на пук переливающихся перьев, заткнутых за прутья клетки. – Если нравится, можете по перышку себе взять.

– Ах-х-х, – закатываю глаза я. – Вы убили павлина!

– Зачем? – с любопытством спрашивает Хозяин. – Летом он сбрасывает хвост. А если вы суеверны и верите, что павлиньи перья к несчастью, можете оставить две копейки.

– Нам не надо, – говорю я, потому что мы – суеверны. – У нас уже все есть. Вот Ева, – я потрясаю куклой.

– И запретный плод, – Улья показывает Хозяину гранат. – Мы тут рассуждаем об искусстве.

– Вы знаете, – говорит Хозяин, – вы держите ее очень профессионально. Как будто уже пятого ребенка выкормили. Но что я могу вам на это сказать, тут два варианта. Первый… Только это чисто мое мнение, а я – корректный человек, я уважаю индивидуальные особенности. Значит, первый – я уважаю ваши особенности…

– Странности? – уточняю я.

– Особенности. Второй: я считаю, что это громадный шаг назад. В пропасть. В никуда, – Хозяин приляпывает свою короткопалую руку к лысой голове. – Если вам нужен ребенок, – говорит он, озабоченно скребя голову, – мы можем вам помочь.

– Спасибо, – благодарю я.

– А правда, что очень многое в нас – странно? – спрашивает его Улья.

– У меня там две машины стоят, – Хозяин показывает за дом. – Мне нужно было их отремонтировать. Ремонт стоит тридцать тысяч. Я уже договорился, но, понимаете, отдал все деньги – тридцать пять тысяч – за чехословацкого самца-лебедя. Лебедь остался один. Лебедка погибла полтора года назад.

– Лебедь, наверное, переживал? – спрашивает Улья.

– Не особо, – отвечает Хозяин. – Но меня это доставало – что он один.

– И вы потратили свои деньги? – спрашиваю я.

– Ну а чьи же? Я хочу сказать, что это было необходимо лично для меня. Вот плавают сейчас два лебедя, и я спокоен. Правда, по-моему, это два самца… Но это не проблема, я уже заказал других белых лебедей. Все упирается в деньги. Вместо этого я мог бы поехать на две недели в Турцию, но я не хочу, поеду лучше в Рублево и куплю лебедей.

– Это место – концентрат любви, – говорит Улья, оглядывая зеленый дворик.

– Да бросьте вы, – говорит Хозяин. – Вон видите пару наверху, с белыми поясами? – он показывает в клетку на голубей. Их там так много, что я не разбираю, какую пару он имеет в виду. – Двадцать тысяч стоят.

– Ого, – говорю я. – А есть тут голуби без пары?

– Нет. Все несутся, все маленьких выращивают.

– То есть как только кто-нибудь останется без пары… – начинаю я.

– Подберем! – заканчивает Хозяин.

– При таком раскладе легче быть голубем, а не человеком, – говорю я, Улья кивает, а Хозяин смотрит на нас с недоумением, поскребывая пальцами макушку.

– Тебе берут и подбирают, – объясняет ему Улья. – А человек выбирает сам, и то ему не нравится, и это…

Хозяин отпирает клетку, загружается в нее и выносит что-то в руке. Когда он идет обратно, в походке Хозяина что-то меняется, словно в нем самом перестал существовать центр тяжести, а на его месте возник центр легкости. Вся легкость сосредоточена в его руке – что-то сидит на ладони, прикрытое, как лепестками, короткими пальцами. Он протягивает нам руку, раскрывает. На ладони сидит птенец, покрытый редкими короткими перьями. Они еще не распустились в веер, и их волокна не склеились между собой. Они кажутся мокрыми, как будто птенца подняли из глубокого гнезда, где он покрывался испариной тепла, идущего от взрослых тел самца и самки.

– Ой! Ай! Ух ты, птенчик! Птенчик-птенчик… Какой маленький! – мы с Ульей наклоняемся над птенцом. Забывшись, я сую Еву под мышку. Опомнившись – возвращаю на место. Разворачиваю лицом к птенцу. Вспоминаю фотографии с сайтов реборнов, где «мамы» показывают своим «детям» белок. Когда я начну переигрывать – засовывая Еву под мышку или показывая ей белок и птенцов? Птенец моргает – его тонкое пугливое веко ходит по полуслепому новорожденному глазу. Еву он не видит. А нас – чувствует. Глаза Евы изготовлены из дорогого хрусталя одним из лучших немецких мастеров.

– Вон его мама сидит – серебристая, а вон папа, – Хозяин показывает в глубь клетки.

– А вы уверены, что они не изменяют друг другу? – спрашиваю я.

– Но зачем? – спрашивает меня Улья. – Они же, в отличие от людей, не стремятся к самоутверждению.

– Сейчас отвечу на ваш интересный вопрос, – из глубины клетки раздается голос Хозяина, который пошел возвращать птенца на место. – Значит, у них все, как у людей, – говорит он, вернувшись. – Один сядет возле самки и сидит, от нее – никуда. Другой, только его очередь поменялась, они же по очереди на яйцах сидят, сразу под другую самку, под третью. Вон рыжая самка, вашего цвета… И тот с черным хвостом взял и с ней спарился, а я хотел ей другую пару подобрать, но ладно, не буду распаривать, он все равно на других самок не реагирует.

– А бывает самка с двумя самцами? – спрашивает Улья.

– Бывает-бывает. Чуть самец хвост распустит, она уже готова спариваться с ним. Да что я вам рассказываю про них. Я могу вам конкретно про себя рассказать… Я сейчас взял и позвонил другой женщине… Я вам реальные вещи говорю.

– То есть всех можно заменить? – изменившимся голосом спрашивает Улья.

– Можно, конечно, рисовать все в розовом свете… – начинает Хозяин.

– А не надо в розовом, – говорим мы.

– Вот мы с женщиной провели время, – говорит он. – А мне надо что-то еще. Если бы я что-то придумал, чтобы ее сплавить, это было бы другое дело. Но нет, она в полном удовлетворении, а у меня еще остается желание и энергия. Понимаете?

– Нет, – строго говорю я.

– Нет, – подтверждает Улья.

– Но вы должны уметь прямо отличать измену от агрессии, – настаивает Хозяин.

– А любовь? – спрашивает Улья.

– Объясню, если интересно. В марте я читал лекцию «Психофизиологические явления женского спорта». Я тренер с большим стажем. Мужчина и женщина – совершенно разные виды. Женщина к пятнадцати годам уже сформировалась как личность, а мужчина до шестидесяти лет может не сформироваться. Женщина влюбляется двумя полушариями – одно эмоциональное, другое рациональное. Когда она влюбляется в какой-то субъект, то уже строит планы вокруг него. А мужчина одним полушарием: «Все! Женюсь!»

– Мне кажется, с мужчинами сейчас что-то неладное, – говорит Улья. – Первый вопрос при знакомстве: «Где ты работаешь?» Он с первой минуты хочет знать, не будешь ли ты его обременять.

– Стоп, стоп, стоп, – Хозяин выставляет вперед ладонь. – То, что вы сейчас сказали, это характерно конкретному поколению, которое не читало Чехова, Достоевского и Толстого тоже.

– Они нас с Ульей читают, – усмехаюсь я, передавая ей Еву и беря у нее гранат.

– Я никогда не спрашивал у женщины, где она работает, – продолжает Хозяин. – Я вижу ее, как под рентгеном. И вас тоже вижу.

– Ну-ну, – произношу я, подкидывая гранат.

– Во-первых, я не с пальмы слез, – сообщает Хозяин. – Вы пришли, выиграли партию в нарды, и я не рассматривал ваше лицо и вашу фигуру. Я смотрю на вас другими глазами. А Маша – холодная, как вода, в хорошем смысле. Кислая, как гранат. Интересная женщина.

– Я сейчас почувствовала себя цыганкой, – говорит Улья.

– Это потому, что у тебя как будто настоящий младенец, а ты его не носила девять месяцев и не рожала в муках. И ты знаешь об этом, – говорю я, – и чувствуешь себя обманщицей. Конечно, это не одно и то же, что быть цыганкой, – запинаюсь я.

– Стоп, стоп, стоп, – останавливает нас Хозяин. – Снова девушки не туда поехали. Эти физиологические процессы на эмоциональное состояние не влияют. Вы бежали и перепрыгнули через какой-то барьер, – по-спортивному говорит он, – и продолжаете бежать по ровной дороге. Но от того, что вы перепрыгнули барьер, дорога не становится ровнее.

– То, что вы нам тут рассказываете, – говорю я, – рисует печальную картину.

– А где же любовь? – спрашивает Улья.

– Сейчас объясню. Вы думаете, любовь постоянна?

– Она всегда есть в нас, – отвечает Улья. – И проявляется, когда возникает объект любви.

– В нас есть много всего, не об этом разговор, – говорит Хозяин. – Возникает эмоциональное состояние, но оно уходит.

– Любовь имеет срок годности? – улыбается Улья.

– Точно. А взаимоуважение и ответственность перед человеком, если они были, остаются. А выплеск эмоций – он, как правило, односторонний.

– Бывает и двусторонний, – говорит Улья.

– Не, совсем не бывает. Один субъект силу своих эмоций переносит на другой и подтягивает его до уровня своих эмоций. А потом держит на этом уровне.

– Тяжелая работа, – говорю я.

– Тяжелая, – соглашается Хозяин. – Потом второй устает подыгрывать и понимает, что надо уходить.

– Естественно, есть очевидность и законы науки, – говорит Улья. – Но всегда надо оставлять трещину, зазор – для Бога и любви.

– Смотрите, – Хозяин снова тычет нам в лица ладонь с соединенными пальцами. – Пальцы разной высоты. Одному суждено стоять вот здесь, – он показывает на средний палец, – в моральном плане. Другому – здесь, – показывает на безымянный. – Можно искусственно его вот сюда подтянуть, – пальцем другой руки он чиркает по безымянному, ведя его к среднему, – канатами, веревками, но он все равно будет скользить одной ногой и рано или поздно упадет на свой уровень.

– А я сейчас возьму пучок ваших павлиньих перьев, – говорю я, – уровняю их и буду использовать в качестве примера. Когда у кого-то есть идея, выгодная для него самого, он всегда старается подобрать под нее удобный пример. А это – неумно. Потому что у примеров оказывается масса вариантов.

– Но рука – это то, что создано природой, – говорит Хозяин.

– Между пальцами есть зазоры, – говорит Улья. – Давайте оставлять в них место непознаваемому. Кстати, в сборнике «Реконструкция Евы» в каждом рассказе есть эта игра с трещиной, с зазором: допускается, что помимо очевидных и случайных вещей здесь, вокруг нас и в нас самих все-таки есть и что-то чудесное.

У Хозяина звонит телефон.

– Это женщина, – шепчет он.

– Что делаешь? – спрашивает в трубку Хозяин. – Вот видишь, работаешь… – разочарованно говорит он. – Слушай, – настойчиво, – я конкретно предлагаю тебе все бросить и поехать на дачу, шашлык уже замариновал, все нормально. Хочешь – сегодня вернешься, а хочешь – завтра. Ехать-то рядом. Два часа? Да я готов тебя ждать всю жизнь…

– Даже если мы очень рациональные люди, – шепчет мне Улья, чтоб трубке не было нас слышно, – мы должны впадать в легкое безумие и все равно верить в чудеса и в любовь.

– Ева – тоже чудо, – зачем-то говорю я.

– Она наполняется нашими противоречивыми эмоциями… В последнем рассказе моего сборника человек проходит обряд посвящения, он летит на лиане со скалы, повисает над морем, он должен выпутаться, освободиться и стать взрослым. И каждый посвящаемый, летя со скалы, думает о чем-то своем. Так же и с твоей Евой. Каждый наполняет ее своими страхами, опасениями и мечтами.

– Вот женщина, – возвращается к нам Хозяин, – она занята. Но я, по-моему, ей все сказал. Но ей далеко ехать, она устала. Через два часа скажет, может или нет. И что мне делать, вы мне ответьте.

– Ждать, – отвечает Улья.

– В вашем голосе отчетливо звучала неправда, – говорю я. – Вы напрасно думаете, будто женщина поверила – вы будете ждать ее всю жизнь.

– Каждая женщина должна знать, что она единственная, – говорит Хозяин.

– Но она же по факту не единственная, – говорю я.

– Я сейчас позвоню другой женщине, – говорит он, снова доставая из кармана телефон.

– И она тоже с вами никуда не поедет. Потому что вы никого не любите. Поэтому и вас не любят, – говорю я.

– В этом есть что-то от лукавого, – говорит Улья, пристраивая на руках поудобней Еву, – что-то ото лжи.

– Стоп, стоп, стоп, – останавливает нас Хозяин. – Это честно. Она позвонила, а я ждал звонка от другой женщины. И если бы я сейчас начал что-то придумывать, это было бы нечестно. А теперь она сама выбирает – ехать ей со мной или нет. Но в конечном итоге я знаю, что она так и не соберется. И что мне делать? А другая женщина сейчас перезвонит и сможет.

– Кто из них вам больше нравится? – спрашиваю я.

– Мне все женщины нравятся одинаково. Это честное отношение, чтоб вам было понятно.

– Бог создал Адама и Еву… – начинает какую-то мысль Улья.

– Вот именно, – подбрасываю гранат.

– Одну секундочку! – снова останавливает нас Хозяин. – Насчет Евы… – он обращается ко мне. – Вы проявляете к ней чувства. Но я вас не критикую.

– Хотите ее подержать? – спрашиваю я.

– Нет. Если бы вы спросили, хочу ли я подержать вас, я бы согласился, а ее – твердо нет. Меня ждет другая женщина, я побежал. Но я обнимаю вас душой.

Мы поворачиваемся уходить, но Хозяин догоняет нас.

– Я вам еще не все сказал, – обращается он ко мне. – Редкие мужчины могут удовлетворить ваш интеллектуальный голод. К вам надо карабкаться, – он зажимает средний палец. – Вы любите менять персонажей. Стоп! – останавливает он меня, когда я хочу возразить. – У вас нет бытовых зависимостей, вы можете притвориться из вежливости, но ненадолго. Вы никого не сможете любить по одной простой причине – вам нужен уровень, вы уже заняли свою планку. Но не расстраивайтесь вы так.

– Вы живете по схеме, – говорю я.

– По одной импровизации, никакой схемы, – отвечает он.

– В вас есть глубоко сидящая схема, а ее детали вы, да, импровизируете.

– Я всю жизнь в спорте. И сейчас я играю за вас. Я должен играть за противника, я должен разгадать его мысли. Иначе моя игра обречена на провал. И я вам говорю – нет таких мужчин, – он снова зажимает средний палец. – Есть мужчины, которые будут играть с вами хитрее, изощреннее, чтобы дотянуться… Но это будет игра, как у вас с этим младенцем.

– Игра всегда видна, – говорю я. – Вот я, например, сразу вашу игру разгадала.

– Вы?! Вы бы никогда ничего не поняли! Высокий класс обольщения! Высокий! Вы даже не можете себе представить, какой уровень! Я даже преподавать обольщение могу! И перед тем, как на прощание еще раз обнять вас душой, любовь существует только на уровне уступок! Поэтому тяните себя за шиворот вниз! Помните об этом!

Он убегает к другой женщине, покрикивая:

– Вниз! Только вниз!

Оставшись одни, мы переглядываемся. И идем к бульвару.

– Пер-со-наж… – говорит Улья.

– Прямо оракул какой-то, – соглашаюсь я

– Тебе, Марин, не кажется, – говорит она, – что это уже такая игра – кто станет чьим персонажем. Большие рыбы поедают малых. Особенно когда многие из твоих близких друзей пишут. То ли человек станет твоим персонажем, то ли ты станешь – его. Мы ловим друг друга по какому-то кругу. Наверное, нам уже можно было бы составить коллективный сборник об искушении и искусстве…

– Хочешь, я Еву понесу?

– Мне не сложно ее нести. Меня, знаешь, что поражает? То, что люди, которые идут сейчас навстречу, нам улыбаются. Они видят, что мы вдвоем, видят твой гранат и мои красные колготки. И, наверное, думают: «Если кто и может нести искусственного ребенка, так это люди в красных колготках и с гранатом…»

Мы заходим в кафе. Садимся за столик. Еву кладем на диван. Гранат – рядом с ней.

– А что если нам придумать историю про Хозяина Эльдорадо? – спрашивает Улья. – Вот идет Марина с Евой, я принесла вам живой и запретный гранат, превращающий божество в человека. И мы кое-что все-таки узнали об уступках и любви… А, вообще, знаешь, мне кажется, в нашем обществе сейчас присутствует какая-то боль и перекос, связанные с детьми…

К нам подходит официант, не давая ей договорить.

– Кофе, – прошу я.

– Стандартный, – произносим мы с Ульей хором.
 

P.S. Молодых отказался писать свою часть о Еве. На неделю он поместил ее в шкаф, в котором уже жил робот. Возвращая Еву, он сообщил, что контакта между ними – Евой и Молодых – не произошло. Он высказал претензию в адрес Евы – под памперсом у нее все ненастоящее. «Ты заигралась», – резюмировал Молодых.

А я заметила, что у Евы после недельного пребывания в шкафу посинел один палец, и разозлилась.
 

См. также:

Ева и Ева. Зачем мегаполису искусственные дети. Часть третья.

Моя ненастоящая дочь – Ева. Часть вторая. Зачем мегаполису искусственные дети? Продолжение

Моя ненастоящая дочь – Ева. Часть первая. Зачем мегаполису искусственные дети?

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение