--

Ева и Ева

Зачем мегаполису искусственные дети. Часть третья.

Предыстория. Что подумают, скажут или сделают посторонние люди (прохожие, пассажиры метро), когда увидят на руках у женщины ненастоящего младенца? Большой город, давно доказавший: хоть голым на улицу выходи – всем все равно, тем не менее реагирует неожиданно и непредсказуемо. Почему? И почему, несмотря на такую «городскую реакцию», неживые дети входят в моду? Им посвящаются целые сайты, на которых женщины выкладывают их фотографии в кроватках, в подгузниках, в колясках, с прогулок и всерьез обсуждают, что для таких младенцев хорошо, а что – плохо. Наш корреспондент решил ответить на эти вопросы, пожив с таким ребенком.

Марина Ахмедова
×
Если вам понравится этот текст, то вы сможете поблагодарить автора нажав на эту кнопку.

23 сентября 2013
размер текста: aaa

– Слава богу, вы здоровы, – говорит Ева Весельницкая, когда я вынимаю из дорожной сумки Еву. На ней блузка чайно-розового цвета.

Ева Израилевна – известный психолог, изучает женский интеллект, проводит публичные лекции на ту же тему. Ей часто говорят: «Ой, я вас где-то видел…» Лицо Евы Израилевны действительно часто возникает в телевизоре.

– Вы вменяемая, – продолжает Ева Израилевна, критически оглядывая меня и как будто проверяя – не появилось ли в моей внешности признаков сумасшествия за то время, что мы не виделись с ней. А я в это время поправляю на Еве памперс, который съехал на бок, пока я ее несла в сумке. – Эмоциональная сфера у вас в очень приличном состоянии. Вы понимаете, что она – игрушка.

– А вам не нравится? – я тычу Евой в сторону Евы Израилевны.

– Нет, – морщится она. – Уберите, Марина, уберите.

– Ну, она же… э-э-э… красивая.

– Не дай бог, младенец так будет выглядеть. Просто не дай бог.

– Могу шапочку снять? – снимаю с резиновой головы Евы черную шапочку, на которой написано «Boo!».

– Нет, Марина, – говорит Ева Израилевна, провожая меня по длинному коридору в кабинет. – Бывают игрушки приятные, а бывают неприятные. Эта из тех, которые не стоит покупать детям, – она снова морщится.

– Если б к вам пришла клиентка с такой куклой и сказала: «Считаю ее ребенком, своим…»?

– Я б не спеша начала разбираться. Если б эта клиентка нашла в кукле замену ребенка всерьез, надо было бы разобраться в истории ее жизни и в ее ситуации, наличествующей на данный момент. Пугало бы то, что она решила закрыться от жизни этой куклой.

– А это закрытие?

– Конечно. Когда любой нормальный человек видит ребенка… Даже те люди, которые громко и хором кричат, что детей не любят… И надо выяснять каждый раз, почему не любят… Всегда речь идет о том, что человек боится открыться. Это во-первых. Во-вторых, человек заранее выстраивает, а сколько от этого хлопот, забот и ответственности, и он принимает решение, что к этому не готов. Тогда он просто говорит: «Я не люблю детей». Иногда это бывает очень сильное внушение, а иногда – момент общественного эпатажа. Его все пилят, что надо любить детей, что все хорошие люди любят детей, что любовь к детям входит в список качеств хорошего человека. И случается такое демонстративное отталкивание и самоутверждение через него. Это – детство чаще всего. А бывают истории, когда старшенькие в семье вынуждены воспитывать младшеньких. Надо разбирать каждый конкретный случай. Я считаю, что если женщина решила, что у нее нет ни возможности, ни желания иметь живого ребенка, и она будет с этим… – Ева Израилевна показывает на Еву, сидящую у меня на коленях, обращенную резиновым складчатым лицом к ней и, кажется, слушающую ее очень внимательно.

Ева Израилевна сидит к окну спиной. Опустившееся солнце проходит через плечо Евы Израилевны, внося в стеклянные глаза Евы чайно-розовый оттенок ее шелковой блузки. Я решаю, что такой цвет мне тоже очень пойдет и что мне очень нужна такая блузка.

– Тут два варианта, – продолжает Ева Израилевна. – Первый. Это ничем не отличается от любви женщин к мягким игрушкам. Это потребность в эмоциональном контакте – неудовлетворенном. Она думает, что это, – Ева Израилевна снова показывает на Еву, – идеально, потому что молчит, и можно придумать все что угодно – оно меня любит, какая я хорошая. Когда мы берем на руки реального ребенка, то первое, что мы делаем, – это вот так к груди его прижимаем…

Я, приподняв Еву с колен, протягиваю ее Еве Израилевне, чтоб она смогла наглядно продемонстрировать, как брать и прижимать ребенка. Но Ева Израилевна отодвигается спиной к окну и говорит: «Марина, даже не смейте». Я возвращаю Еву на колени.
 

Эти все страшные истории с няньками в детских садах и детских домах, с матерями, которые так заморочены жизнью, что волочат собственного ребенка по улице и вопят: «Чтоб ты сдох!». То в этот момент можно говорить, что человека нет. Это не человек, это машина, загнанная обстоятельствами жизни. И если эту маму встряхнуть или что-то сделать для ее ребенка, она проснется
 

– Чуть ниже, – она показывает место чуть ниже груди. – К тому месту, которое у нас трепыхается, когда нам хорошо и когда нам плохо. И дети тоже к этому месту тянутся. Эмоциональное душевное слияние происходит. Обычно почему дети плохо или хорошо реагируют на чужого человека? Хорошо они реагируют на того, кто готов отдавать, дети к нему тянутся безоговорочно. Но дело в том, что дети и сами открываются. А когда человек не готов давать, у него нет и этого эмоционального посыла. У здорового человека реакция на ребенка – на уровне биологическом. Потому что ребенок – это живое, а живые всегда рады продолжению жизни. И даже на уровне интеллектуальном, потому что ребенок – это всегда шанс и загадка. А люди, которые кричат, что они не любят детей, или действительно блокированы настолько, а по-простому говоря, озверели настолько, что поднимают руку на ребенка… Эти все страшные истории с няньками в детских садах и детских домах, с матерями, которые так заморочены жизнью, что волочат собственного ребенка по улице и вопят: «Чтоб ты сдох!». То в этот момент можно говорить, что человека нет. Это не человек, это машина, загнанная обстоятельствами жизни. И если эту маму встряхнуть или что-то сделать для ее ребенка, она проснется. А такое… Ну, я всегда говорила: если потребность в эмоциональном контакте ущемлена, но вы боитесь и не готовы иметь ребенка, заведите кошку, она хотя бы живая. Хоть как-то наладьте связь с живым, не бойтесь его. Один из очень важных моментов для человека – это ощущение, что он живой. Живой биологически. У нас сейчас очень много людей, для которых то, что они живы с точки зрения живого мира, так неактуально, так неважно и так ненужно.

– Почему?

– Потому что живое не до конца управляемо. Сейчас все под властью рационального сознания, а рациональное живого боится. Поэтому не надо быть такой, какая ты есть от природы, а есть стандарты внешности. Разнообразие не в почете. Известно, что красиво – это вот так, а то, что это частично подрезано и искусственно вставлено, это уже никого не пугает.

– Что не пугает?

– Что вообще ходит человек до большой своей части просто неживой. Потому что куски искусственные в нем.

– Но сам-то он жив. И вставленные куски наверняка не чувствуются в живом, как неживое?

– На уровне телесном, конечно, чувствуется. Я однажды на съемке одной телепередачи вцепилась в одного известного пластического хирурга: «Скажи правду – под рукой чувствуется?» Он так на меня смотрит, – Ева Израилевна хитро прищуривается. – «Да, конечно, чувствуется. Понимаешь, не то чтобы скрипит, но перепутать невозможно». Я спрашиваю: «А ваша жена?» Он: «Никогда! Я рядом с собой этого не хочу!» Потому что это – уже часть куклы. Пластическая хирургия – прекрасное изобретение, но большинству она не нужна. Стремление подогнать себя под стандарт, неприятие себя – это бунт березы против того, что она береза.

– А какая связь между Евой и имплантами?

– С моей точки зрения, это следующий шаг. Вот это… – палец Евы Израилевны снова обращается в сторону Евы. – Искусственные части тела, искусственное дите. Это же так удобно, а прежде всего – безответственно. Поиграть и все. Даже кошку выгнать из дома… Выгоняют, конечно, но соседям не говорят. И собак отвозят куда-нибудь, оставляют, но лучше, чтоб никто не знал. Все, конечно, тоже гады и сволочи, но в открытую же все притворяются, что любят животных. А ребенок – не кошка и не собака, это на всю жизнь. Я считаю, что вот это прекрасный манекен, на котором можно учить молодых мам пеленать, укладывать, держать ребенка. Но находиться он должен не дома, а в женской консультации. Если бы вы, Марина, меня не предупредили, что придете с вот этим, мне по-человечески было бы неприятно. Я, конечно, могу взять вот эту в руки… – говорит она, и я снова протягиваю Еву. – Нет-нет, – останавливается меня Ева Израилевна, – это не для меня.

– А если бы я пришла с плюшевым мишкой?

– Мишка мишке рознь. Иного возьмешь и думаешь: «Не дай господь подарить такого ребенку». Понимаете, Марина, в вашей Еве нет звучания живого. Она похожа на труп.

– Ну да, у нее немного заваливается голова, но если поддерживать ее рукой…

– Она в любом случае похожа на умершего, потому что она – очень сильная копия живого существа. Поэтому ходить с трупом по улицам… Но это уже не моя клиентура, это к моим коллегам-врачам.

– Мне ее дали на время, и пока она моя кукла. И когда вы так говорите о ней, мне снова хочется ее защитить.

– Вы вошли в эту игру, и вам придется доиграть ее до конца. Вы встали на позицию тех, кто зачем-то приобрел такую куклу. Зачем им это надо? Я пока не знаю, зачем. Но я считаю, что если женщина всерьез берет это, то это опасно для ее психики. Давайте так уж совсем жестко… Одна из самых ужасных вещей – когда у женщины умирает младенец. И часто женщина не может отдать труп своего младенца. Вцепляется в него и начинает рассказывать, что он жив, что он разговаривает с ней. Это уже психиатрия. Легче терять ребенка не бывает никогда, но с младенцами это так. Для меня женщина с такой куклой означает, что женщина – в беде. Я думаю, что найдутся люди, мои коллеги, которые предложат кучу положительных аргументов в пользу этой куклы – это их воля. Я бы не стала спорить и доказывать свою правоту. Но это моя позиция. И позиция, сформированная именно тем, что это точная копия, максимально приближенная к живому ребенку, без энергии живого.

– А разве мы сами не можем заполнить ее энергией?

– Вуду, Марина?

– Нет. Но мне кажется, что каждую вещь мы в любом случае заполняем какой-то энергией.

– Как, например, подарок, который мы дарим от всего сердца, запаковывая в него свои чувства… А вы что, хотите оживить вот это?

– Ну, нет, конечно. Моя задача – максимально точно понять, отчего ее боятся. У меня есть версии, но они основаны только на моих собственных рассуждениях.

– А зачем вы хотите, чтобы ее перестали бояться?

– Не знаю… Я с детства жалела вещи, понесет мама что-нибудь на помойку, а я думаю: вот вещь, она нам столько лет служила, а теперь больше не нужна. Жалко ее…
 

Агрессия

– Чувство жалости к хорошо сделанной вещи мне тоже понятно. И я со всем уважением отношусь к тем, кто сделал это, – Ева Израилевна снова говорит про Еву. – Жалко было бы это поломать или испортить. Если бы эта кукла не была такой точной копией младенца… Но, послушайте, не зря же резиновых женщин делают далеко не стопроцентно похожими на живых женщин. Мужик может и с ума сойти. Куклы – подобие человека, они должны отличаться от людей. И ни в чем не было бы проблемы, если бы на этих кукол не было переноса. И как бы это ни было смешно, но когда взрослая женщина утыкается в мягкую игрушку, то это – тревожно.

– Какую эмоцию в этот момент с нее можно считать?

– Душевный и эмоциональный голод. Мы приговорены по факту своего рождения испытывать эмоциональную неудовлетворенность. Рождение ребенка – это изгнание из рая. Внутри, в утробе – все, как в раю. И в первую же секунду, когда ребенок отделяется от матери, уже нет абсолютно полного слияния, а если нет слияния, то потребность в эмоциональном контакте не удовлетворена. Отсюда и мягкие игрушки, и кошки, и собачки, и желание успешной женщины родить для себя… Я так понимаю, Марина, эта игрушка недешевая?

– Дорогая…

– У женщины, родившей ребенка для себя, появляется кто-то, кто будет зависеть от нее и закроет ее эмоциональный голод. Но она забывает, что родиться человек, которого нужно воспитать, отдавать ему без надежды на возврат и радоваться самому процессу давания. Человек, которого нужно благословить на его судьбу. Когда говорят: «Хочу родить ребенка для себя». Я говорю: «Возьмите лучше собачку. Она будет вас встречать, вилять хвостом, а вы будете говорить: “Моя собачка меня так любит”». Конечно, любит, пока вы ее кормите. Так… Марина, положите ее на стол. Что вы мучаетесь? Еще чуть-чуть, и вы сунете ее под мышку, – говорит она, и я кладу Еву на стол. – Я рада, что вы здоровая. А по поводу агрессии и страха, тут дело в том, что в Москве народ несется и ничего не замечает. А с младенцем на руках ходить немодно, так ходят только цыганки и попрошайки. Держат так свой кулек – у меня там ребенок. К сожалению, чаще всего там действительно дети, опоенные какой-то гадостью. И от этих попрошаек тоже шарахаются. Всегда ощущение – он там неживой. Но все-таки есть у нас душевные тетеньки, более внимательные. Они обращают внимание. Вы выглядите прилично – такая интеллигентная девушка с ребенком. И если в толпе метро кто-то шумнет: «Осторожно! Тут девушка с ребенком!», – то он проявит в этот момент свои лучшие качества. Забота о ребенке для самого человека – это самому себе плюсик. И вдруг на этом открывшемся увидеть, что это кукла. Не то что кукла, а подделка… Он открыл свои лучшие чувства и проявил их наружу, и для него это удар по чему-то душевно очень важному. Вашу куклу он воспримет как оскорбление чувств. Это звучит, может быть, пафосно, и так анализировать человек не будет, но он может проявить агрессию. Агрессия – это фрустрация, когда человек не знает, что делать. Его поставили в идиотскую ситуацию, он выглядит, как придурок, вы над ним поиздевались, поэтому дальше перенос будет на вас. Вы оскорбили самое лучшее, самое важное. Будьте аккуратны, Марина. Если вы хотите доиграть эту игру до конца, будьте готовы к агрессии, а лучше не выходите с ней на улицу одна. Нужен еще кто-то, чтобы вас как-то прикрыть. Сейчас уровень скрытой агрессии в обществе очень высокий – от раздражения, от бессилия, от пустоты, от ненужности. Это же цепная реакция: у кого-то одного может прорвать, и с этим ничего не сделаешь – закон психологии, закон толпы…
 

Женщины и йорки

– Зачем эта женщина, давшая вам куклу, их делает?

– Она их продает.

– А кто покупает?

– В основном женщины в возрасте, имеющие своих детей.

– Это как йорки. Мода. Можно наиграться и выбросить. Я обожаю йорков, но не могу себе йорка купить на фоне того, во что превратили этих несчастных собак. Очередной выверт психики.

– Может быть, эти женщины, давно вырастившие детей, хотят, чтобы снова на них смотрели, как на молодых мам? Хотят вернуться в прошлое и, как тогда, привлекать к себе внимание, идя по улице с младенцем на руках?

– Не знаю, Марин… Мне надо увидеть человека, чтобы понять, какой выверт у него в мозгах. Но только такое притягивание внимания – нездорово.

– А лайки в соцсетях как притягивание внимания – здорово?
 

Ведь когда маленький ребенок теряется, он пугается тотально, и этот крик «Мама!» или «Папа!» – он шарахает всех. Это целостная реакция ужаса, и ужас этот вызван не тем, что он не видит маму, а тем, что он себя не ощущает – он исчез
 

– Там понятен механизм. Дело в том, что в процессе самоутверждения в том муравейнике, где мы живем, когда знакомого невозможно встретить на улице, когда ты не знаешь, кто живет у тебя за стеной, но многое знаешь про его интимную жизнь, человек боится потеряться. Если внутри он не ощущает себя существующим, то вот эти лайки и это бесконечное «я на фоне того, этого и еще чего-нибудь» – это просто процесс самоутверждения. Человек просто заявляет: «Я есть. И мой лайк – это подтверждение того, что я его вижу, и за это он должен видеть меня». Тогда человек чувствует себя существующим. Это такой печальный момент из жизни человека: для того чтобы чувствовать себя существующим, нужно все время получать внешнее тому подтверждение. Это нормально. Это всегда происходит с людьми, если они не становятся взрослыми до конца своих дней. Это инфантильность. Ведь когда маленький ребенок теряется, он пугается тотально, и этот крик «Мама!» или «Папа!» – он шарахает всех. Это целостная реакция ужаса, и ужас этот вызван не тем, что он не видит маму, а тем, что он себя не ощущает – он исчез.

– Я помню, как однажды в детстве я решила, что потерялась в продуктовом магазине, и завопила на весь отдел. Вокруг меня собралась толпа, и я зачем-то сказала, что мама меня бросила. Когда через минуту появилась растрепанная мама, толпа на нее набросилась с упреками. Это одно из моих самых ярких воспоминаний. Мне было года три.

– Так вот видите, вы сказали: «Бросила». Вектор идет не к маме, а к вам. Вы переживали свое исчезновение. И вот это сомнение в факте своего существования и делает человека, хотящим своих пятнадцати минут славы. В этом смысле, при всех минусах соцсетей, они имеют психотерапевтический эффект. А вы, когда закончите свой эксперимент, поезжайте на природу, к деревьям, козам. Эта вечная история с плюшевыми игрушками… Ко мне приходят женщины и, смущаясь, говорят: «Пошла и сама себе купила…»

– Я ненавижу плюшевые игрушки.

– А я люблю использовать их вместо диванной подушки. Я вам расскажу одну историю. Моему сыну было три года, мы ездили отдыхать в Литву, в пансионат. Мама моя знала, что я жестче, чем она, и сказала мне, когда я приехала ее сменить: «Там у нас одна женщина на общей кухне своему сыночку готовит. Ты поаккуратней с ней». Я спросила: «У нее там собака или кошка?» Мама ответила: «Собака». Мама у меня была умная, много чего видела и понимала. Она сказала мне: «Ты понимаешь, я с трудом удержалась. Сказала себе: “Соня, какое твое дело? Тебе не нравится? Отойди”». И там все женщины набрали дистанцию, увидели в этом перебор. Они готовят детям, а она – собачке.

– Я вас слушаю, Ева Израилевна, и со всем согласна… Но конкретно к Еве я так не отношусь. Я по-прежнему не вижу ее страшной, я никогда не считала ее – «некуклой». Фото, которые я видела на сайтах владелиц реборнов, – как «мамы» гуляют с резиновыми детьми, как они их одевают, пеленают, показывают им белок в парках – наводили на меня ужас. Но когда я увидела Еву, то ни разу не испытала по отношению к ней страха, ужаса, агрессии или отвращения…

– Вы очень хорошо встроились в игру…

Ева Израилевна забирает у меня куклу и показывает, как надо правильно держать, положив ее складчатую закоченевшую в резине ручку себе на грудь. Когда я достаю планшет, чтобы сфотографировать Еву и Еву, она грозит мне кулаком: «Убью…»
 

Андрюша и Ева

Я уезжаю в командировку в Грузию писать о том, как оппозиционные молодые активисты в прямом смысле слова гоняются за президентом своей страны Михаилом Саакашвили.

– Давай возьмем в Грузию Еву, – предлагает фотограф Юля Лисняк, которая едет со мной. – Мне кажется, будет прикольная съемка.

Я представляю, как сотрудники аэропорта, досматривающие багаж, видят у меня в рюкзаке Еву и падают в обморок. Потом я представляю, как по Тбилиси бежит Саакашвили, за ним – молодые грузинские активисты, а за ними – я с трясущей головой Евой на руках.

– Дурдом на выезде, – говорю я.

За день до поездки мой коллега по отделу репортажа Андрюша Молодых приглашает меня на чашечку кофе. Мы сидим в «Старбаксе» возле редакции, где Молодых час с лишним доказывает мне, что тема Евы – не раскрыта. И не потому, что реборн – это плохая тема. Нет, напротив, тема очень даже крутая, но, по его, Молодых, мнению, мне не удается справиться с ней.

– В двух частях ты пишешь одно и то же, – зудит он.

– И тем не менее ты их читаешь, – отвечаю я. Конечно, чтоб насолить Андрюше, я могла бы добавить: «А я вообще твои репортажи не читаю». Но, во-первых, это было бы слишком жестоко, а, во-вторых, это неправда.

– Давай я тебе отдам Еву на неделю, пока меня не будет, – предлагаю я. – И следующую часть о ней напишешь ты. Раз ты знаешь, как лучше раскрыть тему…

В глазах Молодых застывает хитрое выражение, которое медленно перетекает в довольство собой.

– Давай, – соглашается он и вечером приезжает за Евой.

Андрюша садится на диван, но когда я подношу к нему куклу, он краснеет, как рак вареный. Молодых вообще всегда быстро краснеет, но никогда на моей памяти до такой степени он не краснел. Он говорит что-то вроде – «не готов», «не оценил свои возможности». Я продолжаю совать ему Еву. Андрюша закрывает лицо руками. Андрюша перегибается через подлокотник дивана, и, кажется, его сейчас стошнит на папки уголовного дела, лежащие под диваном. Кажется, Андрюшу только что ударили в живот, он на какое-то время утратил способность дышать и всё краснеет, всё раздувается от нехватки кислорода.

В конце концов, мне удается всунуть ему Еву. Но Молодых категорически отказывается нести ее к машине на руках.

– Ты что, не можешь с ней пару шагов от подъезда пройти? – спрашиваю я.

– Вот представь, Марин, не могу!

Он требует пакет, засовывает в него Еву головой вниз, переворачивает пакет и держит его на длинных веревочных лямках. Из прозрачного целлофана выглядывают глаза перевернутой Евы. Они стеклянно безучастны. Мне хочется надавать Молодых. Он дергает за веревочки, Ева дергается. По всему видно – Молодых глумится.

– Аккуратней с ней, пока меня не будет, – бурчу я. – Попробуй только ее испортить, сам будешь платить… 

 

См. также:

Моя ненастоящая дочь – Ева. Часть первая. Зачем мегаполису искусственные дети?

Моя ненастоящая дочь – Ева. Часть вторая. Зачем мегаполису искусственные дети? Продолжение

Дети выросли. Чего хотят и о чем мечтают выпускники бесланской школы №1

Все люди – сумасшедшие. Бернар Вербер о великой шахматной доске и своей прошлой жизни

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение