--

Тополь

18 февраля 2009

поделиться:
размер текста: a a a

Тринадцать лет назад я впервые оказался в Дуплёве. Дорога выныривала из леса, шла сквозь большое окошенное пространство, посередине которого тянулась улица с девятью домами по сторонам, помеченная высоченными тополями. Кроны деревьев было видно от самого леса. В двух домах жили местные крестьяне-пенсионеры, остальные принадлежали дачникам. Поля вокруг Дуплёва засаживались клевером и люцерной. Пышное сено шло скоту, откармливаемому в подсобном хозяйстве городского хлопчатобумажного комбината. До середины лета поля благоухали и кормили пчел дяди Гены Степанова — моего соседа. Затем поля скашивали, и вокруг жилого пятачка возникал роскошный английский газон, по которому было приятно ходить в ближний лес за грибами. Тополя и английский газон решили дело — я купил пустующий дом и построил на огороде баню.

На самом краю моего участка тоже рос огромный тополь, явно родственный тем, что стояли на улице. В нем прятались сойки и сороки. Я уходил в баню, закрывал дверь и медитировал: наблюдал за птицами или смотрел, как ветер играет шумной кроной.

Дядя Гена и его жена Лена работали не покладая рук: семья, скот — они сажали много картошки. Неженатые сыновья их пили едва ли не с рождения, помощи от них было чуть — трезвели парни к покосу и к уборке урожая, да еще раз в году выходили с отцом в лес на заготовку дров. Тетя Лена полола, окучивала, подстригала, подвязывала, подкармливала, поливала огород и каждый день часами работала в душном парнике, разбитом фактически на моей земле. В самом начале его строительства я попросил перенести целлофановую палатку, закрывавшую вид из окна подальше от моего дома, но мне жестко отказали, объяснив, что парник будет стоять тут — в двух шагах от колодца. Я покорился, признав практичность постройки.

Зарабатывать на своем труде дядя Гена не умел или не хотел. Древняя бензопила «Дружба» у него вечно ломалась, но потратиться на новую было жалко. Я подарил ему пилу. Гена обнял ее, как спеленатого младенца.

— Что я должен буду? — спросил, подозрительно кося глазом.

— Пойдешь по дрова — и меня не забудь.

Он кивнул головой, довольный, что я не попросил денег. До смерти пилил он старой «Дружбой», ругал ее, но к новой так и не притронулся. Два года снабжал меня дровами, а после вроде как об уговоре забыл.

Гена неоднократно подъезжал ко мне с просьбой продать мясо бычка или телки «там у вас в Москве», мотивируя это тем, что «спекулировать не обучен». Я не скоро понял, что все давно просчитано: нанимать машину, платить за место на рынке, ветврачу и рубщику было хлопотно и вряд ли выгодно. Единственный продукт, который он продавал приезжающим покупателям, был мед. Гена следил за ценой на рынке и честно просил чуть меньше, делая скидку на бензин.

В первый же год жизни в Дуплёве мне случилось снять о деревне телевизионный фильм. Фильм получился сахарный: тетя Лена по просьбе режиссера сидела на диване за ткацким станком, на колени ей посадили кошку. Она рассуждала о платоновских категориях: о любви, доме, жизни. Говорила свободно, как думала, начинала размышлять, отталкиваясь от слова:

— Жизнь? Жизнь прожить — это… прожить всю жизнь. Главное, чтоб правильно. Любовь? Как не любить родных или, допустим, лес, деревья — я бригадиром поработала, каждый кустик в лесу знаю.

Гена на вопрос «о любви» смущался:

— Не знаю, что такое значит любить, я всех жалею…

— А жену?

— Люблю, конечно, как жену не любить — я ее выбрал.

По окончании пахоты, после покоса, после сбора урожая и после заготовки дров Гена запивал. Остальное время он что-то чинил, ходил «во пчелы», точил, клепал или просто разгибал старые гвозди, заготавливая их впрок. Стоило ему остановиться, как его тянуло к рюмке, а ее он боялся, хорошо изучив последствия. Когда наваливалось похмелье, Гена превращался в жалкого старикашку. Бесцеремонно стучал в окно посреди ночи и тоненьким голосочком молил:

— Дай хоть корвалольчику.

Я поначалу давал, но, увидев, как он махом выпивает настоянное на спирту лекарство, перестал.

Однажды Степановы распахали огромный участок, примыкающий к моим владениям, — решили поменять уставшую землю. Старую пашню не запустили, засеяли овсом, чтоб добро не пропадало. И все б ничего, если бы, выйдя рано утром во двор, я не застал тетю Лену с топором. Оглядываясь по сторонам, она методично кольцевала мой тополь — срубала толстую кору, обрекая дерево на неминуемую и жестокую смерть в следующем году.

Кровь прилила к голове. Я закричал на нее матом, чего никогда прежде себе не позволял, обозвал варваром и убийцей.

— Соки тянет из пашни, корни длинные.

— Земли море, хочешь — свою отдам. Дерево чем виновато?

— Красоту, значит, любишь? — вдруг спросила она, не скрывая злости.

Я махнул на проклятую бабку рукой и умчался к Гене искать правды.

Он сидел около баньки, что-то остукивал молотком и, конечно, слышал мои вопли. Лицо его вдруг приняло хищное, звериное выражение:

— Что-то ты силы много в деревне взял. Тополя ее дядя сажал, ее право их и казнить, — сказал жестко и отвернулся от меня, давая понять, что говорить больше нам не о чем.

Ища поддержки, я заглянул в избу к мос­к­вичке Тане. Она жила скромно, сама по себе, воспитывала привозимых на лето внуков. В деревне ее уважали.

Прямо с порога вывалил свои обиды. Таня усадила меня пить чай и сказала мягко, как пропела:

— Менталитет другой.

Остыл я не сразу. Сидел и думал о том, что замирение со Степановыми, после того что я наговорил, невозможно.

Я шел от Тани домой полный нехороших предчувствий.

Гена взнуздывал лошадь около крыльца. Увидев меня, он бросил супонь, подошел и сказал просто:

— Ты уж прости меня.

Я глубоко вздохнул и выпалил в ответ:

— И ты прости.

Через год тополь засох. Понятно, что сухой тополь теперь снова принадлежал мне. Я нанял мужиков, они его спилили.

Высокий пень некрасив, весь зарос мелкими побегами, поднимающимися из земли — от медленно отмирающих, но не сдающихся корней дерева.

В том сентябре, после уборки урожая, Гена принес мне гостинец.

— Полюбуй!

В ведре лежали картофелины-гиганты, иные с три кулака — больших я не видал ни тогда, ни потом.

Картошку я варил и ел две недели, она выросла рассыпчатая, вкусная.

Потом Гена умер. На похоронах Лена пожаловалась, что старый мерин Мальчик совсем одряхлел. Я купил ей молодую кобылу Дашку. Она приняла подарок, сохраняя достоинство, как королева английская.

Каждое воскресенье Лена приносит мне пироги — «помянуть усопших». Я ем их, вспоминаю Генину нищенскую жизнь, в которой скупость и расчет уживались с простодушием, жалею его. Впрочем, жалость и сострадание — лишь проявление любви к себе, заставляющей нас ставить себя на место страдальцев.

Лабрюйер утверждал, что, если ты сделал все что мог, добиваясь расположения иного человека, и все же не снискал его, у тебя всегда есть в запасе последнее средство: не делать больше ничего. Как же трудно с этим соглашаться.

×
Понравилась публикация? Вы можете поблагодарить автора.

Авторизуйтесь для оставления комментариев


OpedID
Авторизация РР
E-mail
Пароль
помнить меня
напомнить пароль
Если нет — зарегистрируйтесь
Мы считаем, что общение реальных людей эффективней и интересней мнения анонимных пользователей. Поэтому оставлять комментарии к статьям могут посетители, представившиеся нам и нашим читателям.


Зарегистрироваться
Материалы по теме
//
Новости, тренды








все репортажи
reporter@expert.ru, (495) 609-66-74

© 2006—2013 «Русский Репортёр»

Дизайн: Игорь Зеленов (ZOLOTOgroup), Надежда Кузина, Михаил Селезнёв

Программирование: Алексей Горбачев ("Эксперт РА"), верстка: Алла Парфирьева

Пользовательское соглашение